Пользовательский поиск

Книга Не возжелай мне зла. Содержание - 11

Кол-во голосов: 0

Оставляю машину возле многоэтажки и по мокрому тротуару шагаю к «Теско экспресс». На мне одежда, в которой я работаю: практичный костюм с юбкой, колготки и туфли, удобные и довольно приличные. От потоков воды меня наполовину прикрывает зонтик, но дождь проливной, и уже через минуту юбка промокает насквозь, а тут еще проезжающие машины все колготки забрызгали грязью. Вот тебе и шотландское лето. Редкие прохожие шагают, втянув головы в плечи.

В доме, где живет Эмили, один парадный вход на восемь квартир. Рядом с четырьмя кнопками звонка таблички с фамилиями, но Джонсов или Стюартов среди них нет, остальные четыре безымянные. Надо было спросить номер квартиры. Звоню по мобильнику. Автомат отвечает, что ее телефон выключен. Ладно. Мне приходит в голову, что квартиры без табличек, скорее всего, сдаются. Домофон не работает, но парадная дверь не заперта, и я вхожу внутрь. В нос бьет запах сырости и плесени.

По лестнице поднимается уже довольно немолодая дама. Она оборачивается ко мне:

— Вы кого-то ищете, милочка?

— Да, ищу, — отвечаю я и поднимаюсь к ней. — Кирсти Стюарт, а может, Эмили Джонс. Молодую девушку лет восемнадцати. Думаю, она тут снимает комнату.

— В двух квартирах наверху живут студенты, — говорит она. Платок у нее сбился, видны мокрые от дождя редеющие волосы. — Такие шумные, не дай бог! Дверьми так и хлопают. Оглохнуть можно!

Я улыбаюсь:

— Позвольте, я помогу донести сумки.

— А вам не тяжело, милая?

— Нет, конечно.

Беру сумки, медленно поднимаюсь вслед за ней на второй этаж. Она достает ключи, открывает дверь, запертую на три замка, и при этом ворчит:

— В наши дни не знаешь, чего ждать.

Отдаю сумки и поднимаюсь выше. Звоню наудачу в первую дверь. Звонка не слышно, — наверное, сломан. Стучу ладонью по почтовому ящику, но толку мало, тогда барабаню кулаком. Открывает голый по пояс мужчина. Сухощав, голова как бильярдный шар, в правой руке бутылка пива.

— Да?

— Здравствуйте. Я ищу Кирсти Стюарт.

— А вы кто, ее подруга?

— Не совсем. Но она меня ждет.

— Что ж, проходите. — Он оставляет дверь открытой и удаляется, бросив через плечо: — Ее нет дома, но если хотите, можете посидеть.

Выговор явно ирландский, как и у меня был когда-то, когда я только приехала в Эдинбург, похоже, мы с ним земляки.

Оставляю мокрый зонтик у двери, иду за ним в гостиную и вижу: на диване развалилась какая-то девица с пустыми глазами. В воздухе витает дух только что выкуренного косячка в сочетании с запахом человеческого пота и несвежей еды. Везде грязные чашки, грязные контейнеры из-под готовой пищи, на полу коробка из-под пиццы с присохшей коркой, по которой ползают две мухи, еще несколько летает вокруг. На пуфе-мешке в углу сидит второй мужчина с дредами, подвязанными сзади яр кой ленточкой, лениво бренчит на гитаре, звуки, конечно, приятные, но атмосфера в комнате смердит праздностью и разложением. Хочется распахнуть окно и глотнуть чистого воздуха.

Но я этого не делаю. Подхожу к дивану, однако девица не делает ни малейшей попытки подвинуться. Тот, который открыл мне дверь, садится на единственное свободное место — бывшее кресло с торчащими пружинами без ножек, без спинки — и, вытянув ноги на грязном ковре, фактически оказывается на полу.

— Вы это смотрите? — спрашивает он, имея в виду телевизор, по которому идет какая-то викторина.

— Вообще-то, нет.

— Дерьмо собачье. Но затягивает, зараза… Понимаете, о чем я?

Меня уже пробирает дрожь, не столько потому, что я насквозь промокла, сколько потому, что нервничаю.

«Эмили, — думаю я, — или Кирсти, уж не знаю, как тебя называть, ты ведь знаешь, что я должна прийти… И где же ты?»

— Можно я загляну к ней в комнату? — спрашиваю я. — Вдруг она уже пришла, вы просто не заметили?

— Ага, — отвечает он, не отрывая глаз от экрана. — У нее на двери нарисован подсолнух.

— Спасибо.

Иду по коридору, в горле комок. Пол покрыт тощим ковриком, мало того что дешевым, так еще и заляпанным до невозможности. Оставляю за собой мокрые следы, оглядываюсь на них, останавливаюсь перед дверью с цветком, осторожно стучу. Никто не отвечает, тогда берусь за ручку и толкаю дверь. Она беззвучно и медленно открывается, и я заглядываю в комнату. На окне кружевные занавески, кровать накрыта лоскутным покрывалом, соседнюю стенку украшает множество ярких разноцветных салфеток, оранжевых, голубых, зеленых. И, в отличие от остальной квартиры и в дополнение ко всему этому изящному рукоделию, в комнате царит идеальный порядок, нигде ни пылинки, ни пятнышка.

Снимаю туфли, вхожу в комнату прикрываю за собой дверь. Вижу перед окном два викторианских кресла в хорошем состоянии. Между ними стол, а на нем изящно вышитая салфетка. На салфетке небольшая стеклянная ваза с тремя бледными розами, рядом фотография родителей в рамке. Наклоняюсь, чтобы рассмотреть поближе, и у меня перехватывает дыхание. С фотографии на меня смотрят Сэнди и Тревор, такие, какими я их помню. Несмотря на долгие годы, я до сих пор не могу забыть этой пары. Они, прижавшись друг к другу, улыбаются, глаза светятся счастьем.

Черт побери!

Присаживаюсь на краешек кровати, стараясь держать ноги подальше от пушистого коврика из овечьей шкуры. В который раз больно пронзает мысль о собственной непростительной некомпетентности, в результате которой умерла эта прекрасная счастливая женщина. Вот я сижу здесь, гляжу на ее фотографию, и идея о том, что Кирсти пыталась отомстить мне тем, что чуть не убила моего сына и написала страшное слово на стене моей гостиной, уже не кажется притянутой за уши. Если Кирсти знает, как умерла ее мать, ничего удивительного, что она решилась на это.

Но трудно сказать, что в этой комнате живет человек мстительный и злопамятный. Такой преступник обязательно оставил бы здесь какие-нибудь приметы, характеризующие его. Будь она одержима местью, здесь наверняка нашлось бы что-нибудь, связанное со мной. Да она бы могла целую стену посвятить своему заклятому врагу. Тайком фотографировала бы, как я перехожу улицу, как обедаю в ресторане, вырезала бы последние газетные публикации обо мне или другие свидетельства моего существования.

Разве не так?

Вспоминаю свою девичью спальню. Трое братьев занимали комнату в передней части дома, а у меня была своя крохотная в задней. Окно ее выходило на север, за ним виднелся Атлантический океан, и в ней часто царил жуткий холод. Ветер задувал сквозь щели в рамах, а в зим ние месяцы влага между ними превращалась в лед. Но комнатка была моя, и хотя у меня было гораздо меньше вещей, чем у Кирсти, она была чем-то неуловимо похожа на ее светелку. Как и у нее, у меня был туалетный столик с набором тюбиков губной помады и коробочек с тенями для век, расческами и украшениями. В углу, как и у нее, кучей валялись учебники, а на стене висели плакаты с любимыми артистами — одна стена у Кирсти посвящена группе, которая нравится и Робби. Эта комната более опрятна, чем у большинства девушек ее возраста, но, если не считать кресел и столика между ними, это обычная комната восемнадцатилетней девицы.

Есть еще одно важное сходство между мной и Кирсти, оно касается перемены имени. К ее возрасту я перестала называть себя Скарлетт и стала откликаться только на второе имя. Мне хотелось все переменить в своей жизни, стать другим человеком, а имя Скарлетт было слишком нагружено неоправданными ожиданиями. Этот переход дался мне нелегко, и был момент, когда я оказалась на краю пропасти. И если бы не мой брат Деклан, жизнь у меня сложилась бы совсем иначе.

11

Мать дала мне имя Скарлетт, потому что хотела бросить вызов общепринятым нормам. В нашей деревне девочек обычно называли добрыми католическими именами, традиционными и известными в истории церкви, в сами буквы которых были вплетены понятия самоотречения и вины: Бриджет, Мэри, Энн. Целыми днями занимаясь уборкой церкви и расстановкой цветов, душой мама была в Голливуде, представляя себя героиней таких фильмов, как «Семь невест для семи братьев», «Снежный корабль», «Унесенные ветром». Уже к десяти годам я понимала: матери не хочется, чтобы дочь краснела, когда мимо проходят монашки с развевающимися сзади черными вуалями, и чувствовала себя закоренелой грешницей. Мать требовала, чтобы я не подчинялась никаким авторитетам, чего самой ей так и не удалось. Она жаждала бунта, мятежа. Мечтала, чтобы ее дочь не боялась адского пламени и вечного проклятия, уготованного всякому, кто сделает хоть несколько неверных шагов в сторону (как правило, в сторону радостей общения с представителями противоположного пола); мечтала, чтобы дочь ее поднялась по ступеням школы с гордо поднятой головой, уверенная в себе и своем предназначении.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org