Пользовательский поиск

Книга Присягнувшие тьме. Содержание - 115

Кол-во голосов: 0

– Во всяком случае, – продолжил он, – это дело тебя не касается. Но я знаю, кто ты такой. Мне только что позвонила следователь Маньян. Она рассказала о тебе и твоих отношениях с Манон Симонис…

У капитана Брюжана летела слюна изо рта. Сигарета прилипла к губе, как ракушка к скале. Он так и не снял свою парку с меховым воротником.

– Раньше Сарразен покрывал твои делишки. Интересно бы знать почему.

– Он мне доверял.

– И это не довело его до добра.

Я думал о Манон. Мобильник молчал. Она должна была уже добраться до Ле-Локля в кантоне Невшатель. Я склонился над столом и, изменив тон, прибегнул к своему извечному аргументу:

– Это сложное дело. Еще один полицейский не повредит. Я знаю дело лучше, чем…

Жандарм рассмеялся:

– С тех пор как ты появился в наших краях, от тебя одни неприятности. Трупов все больше, а результатов ты никаких не добился.

Я подумал о Морице Белтрейне. Швейцарские полицейские, должно быть, уже на вилле «Паркоссола». Но им ни к чему сообщать об этом французским жандармам.

Брюжан продолжал:

– Больше тебя некому защитить, старина. Мы не позволим, чтобы парижский полицейский вмешивался в наши дела.

– Но расследование продолжается в Париже.

– Где Манон Симонис?

– Понятия не имею.

– Что тебе понадобилось в доме ее матери?

– Я уже сказал: я занимаюсь своим расследованием.

– Что ты искал?

Я не ответил. Он продолжал:

– Ты вломился в дом жертвы убийства. Ты сейчас вне зоны своей юрисдикции, и на любом уровне у тебя здесь нет никаких правомочий. Не говоря уже о твоем неприглядном виде. Можно было бы отдать твою одежду на анализ. Уверен, нас ожидают сюрпризы. Ты плохо начал, парень, – он качнулся вместе со стулом до самой стены, скрестив руки: наверняка хорошо отрепетированный трюк. – Однако я могу закрыть на это глаза, если ты мне скажешь, что ты искал в доме Сильви Симонис.

Я изменил тактику. В конце концов, неважно, что со мной происходит здесь, при условии, что Манон находится в надежном месте, то есть в Швейцарии.

– Я ничего не могу сказать, – ответил я с сожалением. – Позвоните моему дивизионному комиссару Натали Дюмайе в Уголовный отдел. Мы…

– Я лучше отправлю тебя в камеру.

– Не стоит.

Он смахнул с губы табачную крошку и снова затянулся:

– Почему же?

Не сдержавшись, я вынул сотовый, проверил экран. Никаких сообщений не приходило.

– Ты ждешь звонка?

Его насмешливый тон резанул меня по нервам. Брюжан снова качнулся до самой стены, затем облокотился на письменный стол. Я чувствовал его дыхание: ни следа алкоголя. При таком-то холоде – почти подвиг.

– Где твоя машина?

– Я уже объяснил: сломалась.

– Где?

– На дороге.

– Откуда ты ехал?

– Из Безансона.

– Мои люди искали: они не нашли твою тачку.

– Тогда не знаю.

– А пятна на плаще?

– Упал на дороге.

– Прямо в лужу формалина? – Он усмехнулся. – От тебя несет моргом, старина. Ты…

Его прервал звонок стационарного телефона. Брюжан, казалось, вспомнил о сигарете. Он медленно раздавил ее в алюминиевой пепельнице, потом не спеша снял трубку:

– Ну?

В один миг его улыбка испарилась. Цвет лица из красноватого превратился в бледно-розовый. Минуло несколько секунд. Лицо его каменело все больше и больше. Он проворчал:

– Где точно?

Он страшно побледнел, взгляд его потух. На одном дыхании выпалил:

– Сейчас приеду.

Повесил трубку, мгновение созерцал стол, потом поймал мой взгляд:

– Плохие новости.

Сердце сжалось от неясного предчувствия. Опустив веки, он шепнул:

– Манон Симонис погибла.

Жандарм развел руками, чтобы выразить удивление и бессилие, потом протянул мне сигареты. Я видел его как во сне.

Наконец его слова достигли моего сознания. В голове будто что-то взорвалось. Внутри образовалась пустота. В один миг я превратился в ископаемое, в окаменевший труп.

– Она хотела прорваться через заграждение на шоссе D437, неподалеку от Морто. Мои люди открыли огонь. Ее машина врезалась в лиственницу. Она ударилась головой о приборную доску. Я… Ну… – он снова развел ладони. – В общем, все кончено… Сейчас мы…

Продолжения я не услышал. Я потерял сознание.

115

Блаженный Фома Аквинский писал: «Пусть нам не дано познать то, что есть сущность Бога, но мы можем попытаться определить, что она не есть». Молитва тем горячее, чем Бог дальше, непонятнее, недоступнее. Верующий молится не для того, чтобы понять Всевышнего. Он молится, чтобы погрузиться в Его тайну, в Его величие. Неважно, что предел страдания уже перейден, что чувство покинутости невыносимо. Напротив, чем неисповедимее для нас пути Господни, тем усерднее мы Ему молимся. Само это непонимание служит для нас мостиком к Его тайне. Одним из способов раствориться в ней. Сжечь в ней свой бунт, свою гордыню, свою волю. Даже в Руанде, когда снаружи доносился скрежет мачете и вой сирен, я молился особенно пылко. Без надежды. Как сегодня…

В субботу на рассвете я вновь обрел способность говорить, способность верить.

По правде говоря, моя вера пришлась весьма кстати. Она позволила мне оглушить себя и вернуться к тому непониманию и смирению, которые я утратил.

На самом деле я уже не был ни христианином, ни даже просто человеком. Отныне я – лишь непрерывный вопль. Разверстая рана, которая никогда не заживет. Сломанная жизнь, которая день за днем будет все сильнее воспаляться и гнить. За моей молитвой, за моими словами скрывалась гангрена.

Манон.

И сколько я ни твердил себе, что для нее начинается истинная, вечная жизнь и мы встретимся снова, когда пробьет мой час, я не мог смириться с тем, чего меня лишили. Нашей земной надежды. И стоило мне подумать о счастливых годах, которые мы прожили бы вместе, как я физически ощущал, что эту благодать из меня вырвали. Словно орган. Мышцу, кусок плоти, отрезанные без анестезии.

Рана болела по-разному. Иногда я вспоминал девочек – Камиллу и Амандину. Или Лору, которую никогда не уважал, и теперь раскаяние будет мучить меня до конца моих бессонных ночей.

В субботу на заре жандармы отпустили меня. Мне снова пришлось лгать – утверждать, что Манон украла у меня взятую напрокат машину. От этого предательства совесть мучила меня еще сильнее, но мне надо было предоставить жандармам хоть какое-то приемлемое объяснение.

По правде говоря, они отпустили меня с облегчением. «Vanitas vanitatum et omnia vanitas».[34] Жандармы не читали ни Екклесиаста, ни Боссюэ, но вполне могли ощутить полную тщетность всех своих допросов, расследований и правомочий…

В 8 часов утра я вышел на свободу.

В тот же день я отправился в морг при больнице Жан-Менжоз, чтобы опознать тело. От этого последнего свидания у меня не осталось никаких воспоминаний. Где-то в глубине моего сознания укоренились лишь два практических обстоятельства. Похоронами Манон буду заниматься я. А это значит, что меня не будет на похоронах семьи Люка.

Прежде чем выйти из холодильной камеры, я попросил Гийома Вальре, патологоанатома больницы Жан-Менжоз, прописать мне хорошую дозу антидепрессантов. Его не пришлось просить дважды. Нам нетрудно было найти общий язык. Врач мертвых, лечащий ходячего покойника.

Затем я нашел убежище в обители Богоматери Благих дел, у Марилины Розариас. Идеальное место, чтобы дать волю чувствам, оплакать своих усопших среди других христиан в трауре, погруженных в размышление и молитву.

За все это время я не прочел ни одной газеты. Меня не интересовало ни расследование гибели Белтрейна, ни все то, что могло бы помочь мне попытаться подвести итог делу Симонис. Через Фуко я следил за тем, как ведется следствие по делу Субейра. Убийцу до сих пор не нашли. И неудивительно.

Все это я воспринимал сквозь пелену тумана, которым лекарства окутали мой разум, и сквозь молитвы, приглушавшие душевную боль. Я стал чем-то вроде опустевшей раковины, из тех, что белеют на морском берегу. Кто-то другой принимал за меня решения. Кто-то вроде автопилота – истового, верующего, решительного, а я, бессильный, выполнял его команды.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org