Пользовательский поиск

Книга Присягнувшие тьме. Содержание - 117

Кол-во голосов: 0

Однажды утром, во время молитвы, мне открылась очевидная истина. Я должен выбрать монашеский орден. Покинуть этот грешный и богохульный мир, который одержал надо мной победу. Жить в покаянии, смирении, послушании – от службы до службы. Вернуться к одиночеству и познанию своей души, чтобы вернуться к Богу. Снова, как всегда, я вспоминал Блаженного Августина: «Не иди вовне – иди вовнутрь самого себя».

С тех пор эта мысль была единственным, что помогало мне держаться на плаву.

Похороны Манон состоялись в Сартуи 19 ноября, во вторник, на почти пустом кладбище. В присутствии всего нескольких журналистов. Старый репортер Шопар изображал публику. Отец Мариотт согласился благословить гроб и произнести надгробное слово – это самое малое, что он должен был сделать для Манон.

Марилина Розариас сопровождала меня. После похорон она прошептала:

– Это еще не конец.

Я молча повернулся к ней. Голова почти не работала.

– Дьявол все еще жив, – продолжала она.

– Не понимаю.

– Прекрасно понимаешь. Эта резня и все эти ужасы – его рук дело. Не дай ему восторжествовать.

Я едва ее слышал. Все мои мысли были поглощены Манон. Бедная, она родилась под несчастливой звездой. Осталось лишь несколько воспоминаний – зловещих, как пригоршня косточек на ладони. Розариас продолжала, указывая на могилу:

– Борись за нее. Не допусти, чтобы демон осквернил ее память. Докажи, что она была в другом месте и только он мог убить детей. Найди его. Уничтожь.

Не дожидаясь ответа, она повернулась ко мне спиной. Резкие складки ее пелерины рассекали серый воздух. Я смотрел, как она исчезает вдали. Только что она произнесла вслух то, что чуть слышный голос шептал мне все время, вопреки всем моим монашеским обетам.

Ужасная жатва еще не окончена.

И прежде чем отречься от мирской жизни, я должен действовать.

Я не мог оставить последнее слово за дьяволом.

Мне оставалось только найти его и бросить вызов.

116

Пятница, 22 ноября. Возвращение в Париж

Город уже готовился к Рождеству. Гирлянды, шары, звезды словно смеялись над мглой, окутавшей мою душу. Эти огоньки, пытавшиеся своим блеском рассеять тусклый парижский полумрак, напоминали изъеденную молью галактику на пепельном небосводе. Теперь у меня был «сааб» – очередная машина, взятая напрокат.

По дороге к Вильжюиф я остановился у Порт-Доре. Мне хотелось помолиться на могиле Лоры и девочек, похороненных на южном кладбище в Сен-Манде.

Я без труда отыскал гранитное надгробие, над которым возвышалась более светлая плита. Три портрета треугольником, а под ними слова:

«Не оплакивай умерших. Отныне они лишь клетки, из которых улетели птицы».

Я узнал цитату. Муслихаддин Саади, персидский поэт XIII века. Но почему фраза взята не из христианского автора? Почему нет даже распятия? Кто выбрал эту надпись? Разве Люк в состоянии решать что бы то ни было?

Я преклонил колени и помолился. Я был растерян, сам не свой, даже не понимал, чьи это портреты на могиле. Но я все же прошептал:

На тебя, Господи,Все наше упование,Когда дни наши омраченыИ жизнь в тягость нам…

Я продолжил свой путь в Вильжюиф. Люк Субейра. После убийства его семьи я еще не разу не разговаривал с ним. Только оставил ему в больнице две записки, на которые он не ответил. Я опасался не столько его отчаяния, сколько ярости и безумия.

В 11 утра я увидел глухую стену института Поль-Гиро, спортивные площадки, корпуса в форме авиационных ангаров.

Я остановился у корпуса 21, беспокоясь, что Люка уже могли перевести в Анри-Колен, отделение для тяжелобольных. Но нет, он снова был в своей прежней палате, на «непринудительном лечении». Значит, в отделении для буйных он провел всего несколько часов.

– Мне очень жаль, что я не смог быть на похоронах.

– А разве тебя там не было?

Люк, казалось, был искренне удивлен. Он лежал на кровати в голубом спортивном костюме и выглядел расслабленным. Он о чем-то глубоко задумался, крутя в руках обрывки веревки, наверняка прихваченные в кабинете трудотерапии.

– Я занимался похоронами Манон.

– Ах да, конечно.

Он не отрывал глаз от связанных узелками веревок. Говорил тихо, но с каким-то новым оттенком: отстраненно, иронично. Я подготовил речь – христианское высказывание о скрытом смысле последних событий, но предпочел промолчать. Я не сумел защитить его семью. Я не обратил никакого внимания на его просьбу. И теперь пытался извиниться:

– Люк, мне очень жаль. Мне следовало что-то предпринять. Поставить охрану и…

– Давай не будем об этом.

Он приподнялся и, вздохнув, уселся на край кровати. Не в силах сдерживаться, я без обиняков перешел к тому, что меня терзало:

– Это не она сделала, Люк. Ее не было в Париже, когда убили Лору и девочек.

Он повернул голову и посмотрел на меня невидящим взглядом. Его золотистые зрачки, однако, не были мертвыми. Они двигались под часто мигающими ресницами.

Столкнувшись с его молчанием, я почти агрессивно добавил:

– Не она это сделала, и я в этом не виноват!

Люк снова вытянулся на кровати и закрыл глаза:

– Оставь меня. Мне нужно отдохнуть.

Я огляделся – белая комната, кровать, прикроватный столик. Ни блокнота. Ни книги. Ни телевизора. И я спросил невпопад:

– Тебе что-нибудь нужно?

– Мне нужно отдохнуть. Прежде чем выполнить свою миссию.

– Какую миссию?

Люк снова поднял веки, но взгляд его оставался неподвижным. Ресницы словно были присыпаны тростниковым сахаром.

Улыбка рассекла его лицо:

– Убить тебя.

117

Вернувшись в свой кабинет на Орфевр, 36, я запер дверь и разложил все свои материалы. Все, что мне удалось собрать с 21 октября, начиная с моих заметок об убийстве Ларфау до распечаток о Морице Белтрейне, включая статьи Шопара, протокол вскрытия Сильви Симонис, проведенного доктором Вальре, выписки, сделанные в Ватикане. Статьи и фотографии из Катании, краткие записи Каллаччуры, медицинские заключения о «лишенных света», отчеты Фуко и Свендсена…

Среди этих документов был спрятан ключ к разгадке.

Из этой истории еще не было полностью вырвано ядовитое жало.

13 часов

Я дал себе слово во что бы то ни стало найти хоть какой-то знак, подсказку, которая позволила бы мне понять, каким образом семья Люка была вырезана в то время, когда предполагаемый убийца, Мориц Белтрейн, находился за тысячи километров от места преступления.

В Безансоне, прежде чем сесть на поезд, я зашел к Корине Маньян, которая вернулась в свои владения через два дня после смерти Манон. Она немедленно пересекла границу, чтобы прослушать швейцарских полицейских, которым был поручен осмотр виллы Белтрейна. Убийство Сильви Симонис отныне считалось раскрытым. Убийца установлен. Все необходимые улики были найдены у него дома: фотографии, насекомые, лишайник, запас ибоги…

Маньян сделала официальное заявление на пресс-конференции, состоявшейся в Безансоне во вторник, 19 ноября. Меня там не было, но она вкратце подвела для меня итоги. Мориц Белтрейн, реаниматолог, мстил за своих «питомцев», убивая тех, по чьей вине они впали в кому. Одновременно он воздействовал на выживших с помощью целого арсенала химических средств и внушал им, что они якобы сами совершили эти убийства. Безумец убил также Стефана Сарразена, который едва не раскрыл его преступления.

Корина Маньян не упоминала о «лишенных света». Она никогда не использовала это выражение. Ей даже удалось исключить из расследования любую метафизику – совершенные дьяволом чудеса, зловещие мутации «солдат» Белтрейна, их одержимость… Короче говоря, буддистка придерживалась картезианской версии фактов.

Во время нашей встречи она также ни словом не обмолвилась о «Невольниках». По самой простой причине – о существовании этой секты она ничего не знала. Так что гибель Казвьеля и Мораза осталась за пределами ее расследования. Еще две жертвы, обреченные на забвение на задворках кое-как закрытого дела.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org