Пользовательский поиск

Книга Присягнувшие тьме. Содержание - 25

Кол-во голосов: 0

– А как же текущие дела?

– За меня остается Фуко. Он будет держать вас в курсе.

– Вы сами должны держать меня в курсе. Каждый день. Удачных выходных!

25

Автоматический пистолет «глок-21» 45-го калибра. Три магазина по шестнадцать патронов с пулями с пустым концом. Две коробки закаленных полуоболочечных пуль. Боеприпасы «Аркан», способные пробить бронежилет. Граната с нервнопаралитическим газом. Нож фирмы «Рандалл» с зазубренным лезвием.

Целый боевой арсенал. С полицейским удостоверением или без него, официально или нет, но я должен быть готов к худшему. Я спрятал оружие в водонепроницаемые сумки из черной кордуры среди рубашек, свитеров и носков. В чехол для костюмов я уложил два зимних костюма и несколько выбранных наугад галстуков. Добавил перчатки, вязаную шапочку и пару свитеров. Как знать, быть может, мне придется задержаться в Юра дольше намеченного.

Среди одежды я поместил свой ноутбук, цифровой фотоаппарат, фонарик «стримлайт» и комплект криминалиста для взятия органических проб и отпечатков пальцев.

К этому я добавил информацию о регионе, скачанную из Интернета, и последнюю фотографию Люка. И наконец, Библию, «Исповедь» Блаженного Августина и «Восхождение на гору Кармель» Хуана де ла Круса. Я всегда брал в дорогу три эти книги, чтобы не поддаться соблазну и не увезти с собой половину библиотеки.

19 часов

Последний кофе с ромом – и в путь.

Я не поехал сразу к окружной автодороге. Сначала пересек Сену по мосту Сите, затем, на Рив-Гош, добрался до улицы Сен-Жак. Снова пошел дождь. Париж сверкал, как только что покрытая лаком картина. Синеватые ореолы вокруг уличных фонарей дрожали словно от нетерпения.

Сразу за улицей Гей-Люссак я припарковался на левой стороне улицы Аббе-де-л'Эпе, засунул сумку в багажник, запер его и направился к церкви Святого Иакова на улице дю-О-Па.

Дверь выходила прямо на тротуар. Асфальт в этом месте заменили булыжником. Я толкнул дверь, перекрестился и оказался в неизменном нежном свете, присущем этому месту. Даже сейчас, при электрическом освещении, церковь выглядела легкой, ажурной, словно сплетенной из солнечных лучей.

Послышались шаги, и показался отец Стефан, щелкавший выключателями, чтобы погасить все светильники. Этот ритуал он выполнял каждый вечер. Я знал его еще по Парижскому католическому университету – в те времена он преподавал богословие. Теперь он вышел на пенсию, и ему доверили эту церковь, так что он мог остаться в том же квартале. Отец Стефан заметил мое присутствие:

– Кто здесь?

Я вышел из-за колонны:

– Я пришел поздороваться с тобой или, вернее, попрощаться. Уезжаю в отпуск.

Старик узнал меня и заулыбался. У него была круглая голова и круглые, широко раскрытые глаза, как у удивленного мальчишки. Он подошел ко мне, по дороге не забыв погасить очередную лампу.

– В отпуск?

– Тебя это удивляет?

Он указал на скамьи, предлагая сесть. Затем взял скамеечку для коленопреклонения и поставил сбоку, напротив меня. Улыбка освещала его невзрачные черты.

– Ну, – сказал он, хлопнув в ладоши: – Что тебя привело ко мне?

– Помнишь Люка? Люка Субейра?

– Конечно.

– Он покончил с собой.

Его лицо помрачнело, взор затуманился:

– Мат, мальчик мой, я ничем не могу тебе помочь…

Кюре неверно понял мои слова. Он подумал, что я пришел умолять его о христианских похоронах для самоубийцы.

– Дело не в этом, – сказал я. – Люк не умер. Он пытался утопиться, но сейчас он в коме. И никто не знает, выйдет ли он из нее: шансы пятьдесят на пятьдесят.

Кюре с осуждением покачал головой:

– Он был такой экзальтированный… Всегда и во всем шел до конца…

– У него была вера.

– У нас у всех есть вера. Люка преследовали опасные мысли. Бог не приемлет гнева и фанатизма.

– Ты не спрашиваешь, почему он решил свести счеты с жизнью?

– Разве можно что-нибудь понять в таких поступках? Даже мы, священники, зачастую оказываемся не в силах спасти подобные души…

– Я думаю, что он пытался покончить с собой из-за одного расследования.

– Это как-то связано с твоей поездкой?

– Хочу закончить то, что он начал, – проговорил я. – Только так я сумею понять.

– Но ведь это не единственная причина. Стефан видел меня насквозь. Я помолчал, потом продолжил:

– Я хочу пройти его путем, довести до конца его расследование. Я думаю… Я даже уверен, что, если найду правду, он придет в сознание.

– Ты стал суеверным?

– Я чувствую, что могу его вытащить. Вырвать из тьмы.

– Почему ты уверен, что он уже сам не довел до конца это дело? И что вовсе не результаты расследования повергли его в такое отчаяние?

– Я могу его спасти, – упрямо повторил я.

– Спасти его может только Всевышний.

– Безусловно. – Я сменил тему: – Ты веришь в дьявола?

– Нет, – без колебаний ответил он. – Я верю в Господа всемогущего. Творца, который ни с кем не делит свою власть. Дьявола нет. Есть только свобода, дарованная нам Всевышним, которую мы обращаем себе во зло.

Я молча согласился. Стефан наклонился ко мне и сказал тоном, каким отчитывают детей:

– Ты притворяешься, будто советуешься со мной, а на самом деле давно принял решение. Ты ведь хочешь попросить меня о другом, разве не так?

Я заерзал на стуле:

– Я хотел бы исповедаться.

– Сейчас?

– Сейчас.

Я наслаждался запахом ладана, ивовых прутьев, из которых были сплетены стулья, эхом наших голосов. Мы уже были в пространстве признания и искупления.

– Тогда пойдем.

– А нельзя нам остаться здесь?

Стефан удивленно повел бровями. Несмотря на свое добродушие, он так строго следовал традициям, что мог показаться ретроградом. Еще в то время, когда он преподавал нам богословие, он без конца упоминал об этой невидимой архитектуре, об этих точках опоры, ритуалах, которыми должен быть размечен наш путь. Однако сегодня он закрыл глаза, молитвенно сложил руки и стал читать «Отче наш». Я вторил ему. Затем он склонился ко мне и прошептал:

– Я тебя слушаю.

Я рассказал о Дуду, о том, что произошло в Рунжи, о лжи и мерзости, уже запятнавших мое расследование. Рассказал об африканских притонах, о желаниях, которые они во мне возбуждали. О Фокси, о гнусной действительности, воплощенной в ней, и о договоре, который я был вынужден с ней заключить. Упомянул я и о логике, согласно которой приходится закрывать глаза на одно зло, чтобы помешать совершиться другому – большему.

Я признался и в трусости по отношению к Люку – мне не хватило духу зайти к нему в больницу перед отъездом, а также в своем презрении к Лоре, к собственной матери, ко всем полицейским, с которыми я сегодня утром столкнулся в часовне.

Стефан слушал, закрыв глаза. Продолжая говорить, я осознал, что вновь совершаю грех. Мое раскаяние не было искренним: я наслаждался возможностью разделить бремя, обрести покой. Я испытывал радость, тогда как должен был каяться и нести наказание.

– Это все? – спросил он наконец.

– Разве этого мало?

– Ты делаешь свое дело, ведь так?

– Это не снимает с меня вины.

– Это могло бы быть предлогом, чтобы погрязнуть в грехе и безразличии. Мне кажется, ты далек от этого.

– Значит, я получил отпущение грехов? – Я щелкнул пальцами. – Вот так просто?

– Не иронизируй. Прочтем вместе молитву.

– Можно, я выберу?

– Это же не меню, мой мальчик. – Он улыбнулся. – Какую молитву ты хотел бы прочесть?

Я прошептал:

Моя жизнь – один миг, час преходящий,Моя жизнь – день единый,Что от меня ускользает.

– Тереза из Лизье?

Когда мы с Люком были подростками, мы презирали женщин, прославленных в истории христианства: святую Терезу Авильскую – истеричку; святую Терезу из Лизье – блаженную; Хильдегарду фон Бинген – ясновидящую… Но с возрастом я их открыл для себя заново, и они покорили меня. Как, например, Тереза из Лизье – своей свежестью. Ее невинность была воплощением христианства, его чистой простоты…

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org