Пользовательский поиск

Книга Рецензии на произведения Марины Цветаевой. Содержание - Д. Святополк-Мирский Современное состояние русской поэзии Марина Цветаева

Кол-во голосов: 0

А. Свентицкий

Рец.: Марина Цветаева. Версты: Стихи

М.: Костры, 1921

Очень слабый сборник, и потому посвящение «Анне Аxматовой» звучит оскорбительно. На первой странице —

Мировое началось во мгле кочевье;
Это бродят по ночной земле — деревья,
Это бродят золотым вином — грозди
(гроздья?),
Это странствуют из дома в дом — звезды,
Это реки начинают путь — вспять!
И мне хочется к тебе на грудь — спать.

Трудно понять, в чем тут дело. Стиxи определенно плохие, а последняя строка почему-то вдруг напомнила из блоковскиx «12-ти» —

На время десять, на ночь двадцать пять.
И меньше ни с кого не брать.
Пойдем спать.

Дальше — еще хуже…

…Где-то далече,
Как в забытьи,
Нежные речи
Райской змеи…[121]
…Чтоб ослеп-оглох,
Чтоб иссох, как мох,
Чтоб ушел, как вздох…[122]

– «Кабы — сдох!» невольно хочется закончить, именем анекдотической собаки, это трогательное пожелание.

Вот еще образец:

И сказал Господь:
— Молодая плоть,
Встань!
И вздохнула плоть:
— Не мешай, Господь,
Спать.
Xочет только мира
Дочь Иаира. —
И сказал Господь:
— Спи.

С первой строки до последней, весь сборник — образец редкого поэтического убожества и безвкусицы.[123]

Д. Святополк-Мирский

Современное состояние русской поэзии

Марина Цветаева

Всей этой Красной Москве противостоит одно имя — Марины Цветаевой. Марина Цветаева — старшего поколения: ей больше тридцати лет, и ее стихи печатаются с 1911 года.[124] Она — не продукт революции. Она недостаточно оценена и малоизвестна широкой публике. Между тем, она одна из самых пленительных и прекрасных личностей в современной нашей поэзии. Москвичка с головы до ног. Московская непосредственность, Московская сердечность, Московская (сказать ли?) распущенность в каждом движении ее стиха. Но это другая Москва — Москва дооктябрьская, студенческая, Арбатская. Поэзия ее похожа на поэзию петербуржанок Ахматовой и Радловой[125] так же мало, пожалуй, как на поэзию «кафейных» поэтов. Это поэзия «душевная», очень своевольная, капризная, бытовая и страшно живучая. Цветаеву очень трудно втиснуть в цепь поэтической традиции — она возникает не из предшествовавших ей поэтов, а как-то прямо из-под Арбатской мостовой. Анархичность ее искусства выражается и в чрезвычайной свободе и разнообразии форм и приемов, и в глубоком равнодушии к канону и вкусу — она умеет писать так плохо, как, кажется, никто не писал; но, когда она удачлива, она создает вещи невыразимой прелести, легкости невероятной, почти прозрачной, как дым папиросы («И лоб в апофеозе папиросы»[126]), и часто с веселым вызовом и озорством. Этот вызов и это озорство иногда чисто формальны. Одно из самых лучших (и последних) ее стихотворений из цикла, где она говорит о радостях ученичества, начинается:

По холмам — круглым и смуглым,
Под лучом — сильным и пыльным,
Сапожком — робким и кротким —
За плащом — рдяным и рваным.

И так три строфы, где меняются все эпитеты, и только сапожок остается тем же. А кончается:

Сапожком — робким и кротким —
За плащом — лгущим и лгущим…[127]

Такие стихи пьешь, как шампанское.

И. Эренбург

Марина Ивановна Цветаева

Горделивая поступь, высокий лоб, короткие, стриженые в скобку волосы, может, разудалый паренек, может, только барышня-недотрога? Читая стихи, напевает, последнее слово строки кончая скороговоркой. Xорошо поет паренек, буйные песни любит он — о Калужской, о Стеньке Разине, о разгуле родном.[128] Барышня же предпочитает графиню де Ноай и знамена Вандеи.

В одном стихотворении Марина Цветаева говорит о двух своих бабках — о простой, родной, кормящей сынков бурсаков, и о другой — о польской панне, белоручке.[129] Две крови. Одна Марина. Только и делала она, что пела Стеньку-разбойника, а увидев в марте семнадцатого солдатиков, закрыла ставни и заплакала: «ох, ты моя барская, моя царская тоска!»[130] Идеи, кажется, пришли от панны: это трогательное романтическое староверство, гербы, величества, искренняя поза Андре Шенье, во что бы то ни стало.

Зато от бабки родной — душа, не слова, а голос. Сколько буйства, разгула, бесшабашности вложено в соболезнования о гибели «державы»!

Я давно разучился интересоваться тем, что именно говорят люди, меня увлекает лишь то, как они это скучное «что» произносят. Слушая стихи Цветаевой, я различаю песни вольницы понизовой, а не окрик блюстительницы гармонии. Эти исступленные возгласы скорей дойдут до сумасшедших полуночников парижских клубов, нежели до брюзжащих маркизов Кобленцского маринада.[131]

Гораздо легче понять Цветаеву, забыв о злободневном и всматриваясь в ее неуступчивый лоб, вслушиваясь в дерзкий гордый голос. Где-то признается она, что любит смеяться, когда смеяться нельзя.[132] Это «нельзя», запрет, канон, барьер являются живыми токами поэзии своеволия.

Вступив впервые в чинный сонм российских пиитов, или точнее, в члены почтенного «общества свободной эстетики»,[133] она сразу разглядела, чего нельзя было делать — посягать на непогрешимость Валерия Брюсова, и тотчас же посягнула, ничуть не хуже, чем некогда Артур Рембо на возмущенных парнасцев.[134] Я убежден, что ей, по существу, не важно, против чего буйствовать, как Везувию, который с одинаковым удовольствием готов поглотить вотчину феодала и образцовую коммуну. Сейчас гербы под запретом, и она их прославляет с мятежным пафосом, с дерзостью, достойной всех великих еретиков, мечтателей, бунтарей.

Но есть в стихах Цветаевой, кроме вызова, кроме удали, непобедимая нежность и любовь. Не к человеку, не к Богу идут они, а к черной, душной от весенних паров, земле, к темной России. Мать не выбирают, и от нее не отказываются, как от неудобной квартиры. Марина Цветаева знает это и даже на дыбе не предаст своей родной земли.

вернуться

121

Из стихотворения «Только закрою горячие веки…»

вернуться

122

Из стихотворения «Развела тебе в стакане…»

вернуться

123

Противоположное мнение высказал Н.Асеев в статье «Поэзия наших дней» (Авангард. 1922. № 1. С. 14): Марина Цветаева, давшая в сборнике «Версты» «несколько свежих и острых строф», отнесена им к числу «вторых призывников символической армии».

вернуться

124

Первый свой сборник «Вечерний альбом» М.Цветаева издала в 1910 г.

вернуться

125

Радлова Анна Дмитриевна (урожд. Дармолатова, 1891–1949) — поэтесса. 2

вернуться

126

Из стихотворения «Але» («Когда-нибудь, прелестное созданье…»)

вернуться

127

Из стихотворения «По холмам — круглым и смуглым…»

вернуться

128

См. стихотворение «Над синевою подмосковных рощ…», стихотворный цикл «Стенька Разин».

вернуться

129

Из стихотворения «У первой бабки — четыре сына…» Первая бабка (по отцовской линии) — Екатерина Васильевна Цветаева (ок. 1825–1858). Другая (по материнской линии) — Мария Лукинична Бернацкая, в замужестве Мейн (1841–1869).

вернуться

130

Из стихотворения «Над церкувкой — голубые облака…»

вернуться

131

Кобленц — город в Германии. Возможно, речь идет о кобленцской феодально-монархической эмиграции, существовавшей в XVIII веке.

вернуться

132

Из стихотворения «Идешь, на меня похожий…»

вернуться

133

Общество свободной эстетики, или товарищество «Свободная эстетика», возникло в Москве в 1907 г. Его возглавил В.Брюсов. Основное ядро составляли поэты-символисты. Выступление М.Цветаевой в Обществе свободной эстетики состоялось 3 ноября 1911 г., куда она была приглашена В.Брюсовым. Об этом вечере см. ее очерк «Герой труда».

вернуться

134

Рембо Жан Артур (1854–1891) — французский поэт-символист. Его стихотворение «Венера Анадиомена» (1870) явилось злой пародией на излюбленный парижанами образ Венеры.

13

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.org