Пользовательский поиск

Книга Рецензии на произведения Марины Цветаевой. Содержание - И. Эренбург Рец.: Марина Цветаева. Разлука: Стихи М.-Берлин: Геликон, 1922; Стихи к Блоку. Берлин: Огоньки, 1922 (Вместо рецензии)

Кол-во голосов: 0

Обыкновенно Россию мы мыслим либо в схиме, либо с ножом в голенище. Православие или «ни в Бога, ни в черта». Цветаева — язычница светлая и сладостная. Но она не эллинка, а самая подлинная русская, лобызающая не камни Эпира, но смуглую грудь Москвы.[135] Даром ее крестили, даром учили. Жаркая плоть дышит под византийской ризой. Постами и поклонами не вытравили из древнего нутра неуемного смеха. Русь двоеверка, беглая расстрига с купальными игрищами заговорила в этой барышне, которая все еще умиляется перед хорошими манерами бальзамированного жантильома.

Впрочем, все это забудется — и кровавая схватка веков, и ярость сдиравших погоны, и благоговение на эти золотые лоскуты молившихся. Прекрасные стихи Марины Цветаевой останутся, как останутся жадность к жизни, воля к распаду, борьба одного против всех и любовь, возвеличенная близостью подходящей к воротам смерти.

И. Эренбург

Рец.: Марина Цветаева. Разлука: Стихи

М.-Берлин: Геликон, 1922;

Стихи к Блоку. Берлин: Огоньки, 1922

(Вместо рецензии)

Дорогая Марина Ивановна!

Разными путями шли мои письма к Вам: по почте заказными и с добрыми дядями на честное слово, через дипломатов, курьеров и швейцаров.[136]

Это письмо особенное, о Ваших книгах, и дойдет до Вас неустанными трудами нашего книжника — проф. Ященко.[137]

Ваши книги были для меня не только радостью, нежной вестью, но и острой чернью солнечных часов. Коротка и крепка тень чертежника. Наши первые книжки — ровесники.[138] Вы, верно, помните 1910 год, первое напечатанное имя и нас обоих, неуклюжих и топорщащихся, рядышком в ежемесячном улове маститого Валерия Яковлевича?

После этого Ваши напечатанные книги: «Версты», «Лебединый стан».[139] Ровный, тяжелый путь к перевалу. Мы шли рядом и, может быть, от этой близости, оттого что Ваш шаг стал для меня шумом ливней и боем сердца, я видел Ваше лицо, но не вглядывался в него. Двенадцать лет. Чужой город. Утробная, крепчайшая тоска излишней зрелости. Ваши книги. Я остановился и оглядел Вас. В Вашем высоком лбу, на крутых коротких строках, прочел прежде всего: час — полдень.

С этим не поздравляю. Это зной, духота, зенит. Дерзость, радость — раньше. Слава, тихость — после. Но не в этом ли часе высшее таинство проступающей в муках завязи. Не поздравляю, тихо скажу: Вы — Марина Цветаева.

Утром Вы любили пышность слова. Вас обольщали разные китежи старин и все золотые созвездия на фиолетовых сутанах Барбье д’Оревильи.[140] Вы жили орнаментом. И я, бедный иудей, не раз жмурил глаза от такого света и лепоты. Ныне обольщенное слово у Вас ушло в его чрево — Вы пристрастились к наготе дикой Вселенной, древней молельне полуденного сердца,

Где на земле
Мой
Дом,
Мой — сон,
Мой — смех,
Мой — свет,
Узких подошв след.[141]

Это о слове. Это же о ритме, который стал суровым и прямым: короткими выдыхами. Вы знаете, что я в Вас никогда не видел «музейности», даже тогда, когда Вы озарялись «томных прабабушек славой».[142] Тем паче теперь. Не об архаизме, не о заимствовании, исключительно о благородной поэтической генеалогии думаю, говоря, что, прочитав «Разлуку», Вячеслав Иванович,[143] наверное, умилится добрым отцовским умилением.

О другом? Но ведь я же сказал о нем. И не все ли равно, новый героизм родил эти тяжелые голые слова или они, как башенный бой, пробудили иные чувствования? Вы были своевольной — Вы стали мудрой. Мне даже кажется, что Вы больше не сможете писать о гербах или стягах.[144] Вы ведь знаете, что «эта резная прелестная чаша не более наша, чем воздух»…[145]

Я помню любовь — печаль, каприз, задор, сон, виньетку. Теперь — подвиг. Вы недаром так любите полубогов и героев. Вы героически ощущаете мир, без позы, в буднях, растапливая печку на чердаке в Борисоглебском.[146]

Как это по-русски и не русски звучит:

В орлином грохоте
О, клюв! О, кровь!
Ягненок крохотный
Повис — любовь.[147]

(Где вы — серое небо, галки — увидали эту кровь?) Ваша же книга ягненок!

О. Мандельштам

Литературная Москва

Для Москвы самый печальный знак — богородичное рукоделие Марины Цветаевой, перекликающейся с сомнительной торжественностью петербургской поэтессы Анны Радловой. Худшее в литературной Москве — это женская поэзия. Опыт последних лет доказал, что единственная женщина, вступившая в круг поэзии, на правах новой музы, это русская наука о поэзии, вызванная к жизни Потебней[148] и Андреем Белым и окрепшая в формальной школе Эйхенбаума, Жирмунского и Шкловского.[149] На долю женщин в поэзии выпала огромная область пародии, в самом серьезном и формальном смысле этого слова. Женская поэзия является бессознательной пародией, как поэтических изобретений, так и воспоминаний. Большинство московских поэтесс ушиблены метафорой. Это бедные Изиды, обреченные на вечные поиски куда-то затерявшейся второй части поэтического сравнения, долженствующей вернуть поэтическому образу, Озирису, свое первоначальное единство.

Адалис[150] и Марина Цветаева пророчицы, сюда же и София Парнок. Пророчество как домашнее рукоделие.

В то время как приподнятость тона мужской поэзии, нестерпимая трескучая риторика, уступила место нормальному использованию голосовых средств, женская поэзия продолжает вибрировать на самых высоких нотах, оскорбляя слух, историческое, поэтическое чутье. Безвкусица и историческая фальшь стихов Марины Цветаевой о России — лженародных и лжемосковских — неизмеримо ниже стихов Адалис, чей голос подчас достигает мужской силы и правды.

вернуться

135

См. заключительные строки стихотворения М.Цветаевой

«— Москва! — Какой огромный…»: «И льется аллилуйя // На смуглые поля. // Я в грудь тебя целую, // Московская земля!»

вернуться

136

И.Эренбург с мая 1921 г. находился в Париже, затем в Брюсселе, а осенью переехал в Берлин.

вернуться

137

Ященко Александр Семенович (1877–1934) — специалист в области права, профессор Петербургского и Томского университетов. С 1918 г. жил в Берлине, где в 1921 г. основал ежемесячный критико-библиографический журнал «Русская книга» (в 1922–1923 гг. он стал выходить под названием «Новая русская книга»).

вернуться

138

М. Цветаева выпустила в Москве «Вечерний альбом», а И.Эренбург в Париже «Стихи».

вернуться

139

Отдельным сборником «Лебединый стан» был напечатан лишь в 1957 г. в Мюнхене.

вернуться

140

Барбье д’Оревильи (1808–1889) — французский писатель, литературный критик.

вернуться

141

Из стихотворения «Башенный бой…»

вернуться

142

Из стихотворения «Домики старой Москвы».

вернуться

143

Иванов Вячеслав Иванович (1866–1949) — поэт, писатель, философ, переводчик.

вернуться

144

См., например, стихотворения «Из Польши своей спесивой…», «Безупречен и горд…», «Доброй ночи чужестранцу в новой келье!..» и др.

вернуться

145

Из стихотворения «Я знаю, я знаю…»

вернуться

146

М.Цветаева жила в Борисоглебском переулке, д. 6 с 1914 по 1922 г. Этому дому посвящено стихотворение «Чердачный дворец мой, дворцовый чердак…»

вернуться

147

Из стихотворения «Ростком серебряным…»

вернуться

148

Потебня Александр Афанасьевич (1835–1891) — украинский и русский филолог-славист. Разрабатывал вопросы словесности (природа поэзии, поэтика жанра и др.), фольклора, этнографии, общего языкознания.

вернуться

149

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959) — литературовед, доктор филологических наук. В ряде исследований занимался проблемами поэтики.

Жирмунский Виктор Максимович (1891–1971) — филолог. Широко известны его труды по теории литературы, поэтике, стиховедению, фольклору, истории русской и зарубежной литературы.

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984) — русский писатель, литературовед, член ОПОЯЗа.

вернуться

150

Адалис (настоящая фамилия Ефрон) Аделина Ефимовна (1900–1969) — поэтесса, переводчица.

14

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.org