Пользовательский поиск

Книга Рецензии на произведения Марины Цветаевой. Страница 42

Кол-во голосов: 0

М. Осоргин

Поэт Марина Цветаева

Марина Цветаева, недавно переселившаяся из Праги в Париж, выступит 6-го февраля на вечере своей поэзии.[321] Будет любопытно послушать стихи в исполнении автора.

Марина Цветаева — поэт интересный и не общедоступный. Если я скажу, что, по-моему, она — среди поэтов живых, творящих, ищущих, способных к движению, не топчущихся на месте и не робких — лучший сейчас русский поэт, то тем самым заранее делаю оговорку к дальнейшему, где огромный плюс может встретиться с некоторыми минусами.

Ее не нужно бояться — хотя она иногда запугивает. Прежде всего не нужно удивляться ее диапазону: поэмы в «Воле России», стихи и воспоминания в «Последних Новостях» и «Днях», мечтательные гадания о пришествии Бонапарта в «Возрождении», обязательное для каждого крупного эмигрантского писателя участие в «Современных записках», довольно редкостное для эмигранта сотрудничество в московском «Русском современнике».[322] Не нужно изумляться и ее, на первый взгляд, путаным симпатиям: сама русская, руссейшая и в своей поэзии, она неумеренно превозносит культуру Германии и страстно восхищается восемнадцатым веком Франции. Но главное — да не устрашает акробатизм ее стиха, — что на языке поэтов называется, конечно, иначе, более специальными терминами.

В Марине Цветаевой хотели усмотреть гражданского поэта эмиграции (белая армия, контрреволюция, Бонапарт и пр.). Затея пустая: к счастью, Марина Цветаева менее всего способна быть последовательным политиком и более всего способна разочаровывать кого угодно. Хотели выкроить из нее барда русской песни; но ведь лучшее, что она написала, это драматические поэмы о Казанове («Феникс», «Приключение») и «Фортуна».[323] По-видимому, судя по ее печатному отзыву, любимым поэтом Марины Цветаевой является сейчас Пастернак,[324] — а уж менее русского поэта трудно отыскать среди пишущих по-русски.

Нет, к Марине Цветаевой никакие ярлычки не прилепимы. Если ее лучшая тема — любовь, то ее высшее поэтическое устремление — «цепь розовых измен».[325] Не потому ли простодушные читатели так ее побаиваются?

Марина Цветаева — величайший искусник и изумительный мастер стиха. Поэтому она позволяет себе роскошь писать невнятно для неискушенного читателя, — к которому, однако, и обращается (ведь не к избранным же коллегам по перу!). Читателю-обывателю приходится потерпеть, и ему не привыкать стать. То ли еще делали с ним ранние символисты, позже имажинисты; впрочем, никто и не обязывает его восхищаться непонятным. Потерпев, он убедится, что Марина Цветаева способна, и много лучше других, говорить совершенно внятным поэтическим языком, и прекрасным.

Ее творческая лаборатория так заставлена склянками и банками, что опыты ее заметнее ее достижений, — ужасная судьба лаборантов, которым — по разным житейским причинам — приходится выпускать из мастерской на рынок не только шедевры, а и подготовительные к ним макеты. И, в конце концов, читатель, думающий, что он интересуется поэзией, обязан поучиться; в картинную галерею тоже нельзя входить с одним каталогом и знанием конфетных иллюстраций. Для неимеющих времени и желания — все газеты и журналы полны простых, внятных стихотворных произведений, читающихся с тою же легкостью, как заметки хроники о предстоящем бале и о рождении теленка с двумя головами. В иных из них ночевала и поэзия; ну, а в другие она не заглядывала даже на пятичасовой чай.

Невнятность Марины Цветаевой не порок, хотя далеко и не добродетель. Ее стародавнюю книжку стихов в бархатном переплете[326] я все же всегда предпочту весьма музыкальной нелепости «Крысолова» («Воля России», ХII). Но уже помянутые ее пьесы-поэмы — высокое поэтическое достижение.

В писательской судьбе Марины Цветаевой много общего с судьбой Алексея Ремизова. На них обоих злится рядовой читатель; их обоих нельзя не признать лучшими фабрикантами русского слова. Из слов, уже сказанных, никто не создаст такой новой красоты, как Иван Бунин. Слова же для будущего, отличные русские слова в отличных сочетаниях, творятся в лабораториях Цветаевой и Ремизова. И оба они интимны — каждый по-своему. И оба высоко-независимы: для «публики» уступок не делают, для легкого успеха тоже. У них обоих нет своей аудитории, своего журнала; поэтому, подчиняясь неистощимой своей плодовитости, оба пишут всюду и везде, — нигде не признанные своими. Два интересные писателя — Бог их прости за то, что они нас совершенно замучили, эти смиренные духом гордецы, чудак и чудачка, монах-непристойник и вечно влюбленная институтка.

Умеющего читать поэзия Марины Цветаевой волнует и будоражит — то ритмом пляшущего каблучка, то тонкой паутиной любовного кружева. Откуда она, русская, так владеет кастаньетами? Или это — ладоши? Любовное же в ней прозрение — одаренность женщины. Никогда мужчина не мог бы написать «Фортуну». Поэзия Марины Цветаевой — женская, но, в отличие от Анны Ахматовой, она не поэтесса, а поэт.[327] Читающий да разумеет.

Марина Цветаева много пишет (это хорошо) и много печатает (это хуже) прозой: дневники, мемуары, афоризмы.[328] Это не столько творчество, сколько деятельность. О деятельности поэтов говорить не очень интересно. Мне кажется, что все эти дневники с большим успехом могла бы опубликовать впоследствии их неизменная соучастница и героиня Аля. Это не значит, что они лишены интереса или таланта. Это лишь значит, что им не повредило бы отстояться в письменном столе. Обычная ошибка поэтов, думающих, что прозой писать легче, чем стихами (в действительности наоборот), и что прозаическое сырье можно печатать без особого стеснения. Да, это прямой упрек поэту.

Упрек любимому поэту — не обида. И я опять повторяю свою оговорку: Марина Цветаева — наш прекрасный русский поэт. У нее уже много в прошлом и, я уверен, еще больше в будущем. И, кажется, можно предсказать, что именно: прощай лаборатория, спасибо, и — здравствуй внятность и простота, право на которую уже завоевано!

Г. Струве

Рец.: Ковчег: Сборник союза русских писателей в Чехословакии. Прага: Пламя, 1926

В первой книге «Ковчега», за которой должны, очевидно, последовать другие, участвуют покойный А.Аверченко (рассказ «Зайчик на стене»), Вал. Булгаков («Замолчанное о Толстом»), А.Воеводин (рассказ «Ольга»), С.Эфрон («Тиф», рассказ), Д.Крачковский («Vita cruciata»), С.Маковский («Венецианские Ночи», сонеты), С.Савинов (статья о чешском поэте О.Бржезине), М.Цветаева («Поэма Конца») и Е.Чириков («Между небом и землей»).[329] Сборник, кроме географического признака — проживания всех авторов в Чехословакии, — ничем не объединен.

Xороши в нем «Венецианские сонеты» С.Маковского: есть сила и выразительность в рассказе С.Эфрона, хорош рассказ Чирикова. Статья В.Булгакова о Толстом читается с интересом. Слабее других вещей рассказ А.Воеводина, и какой-то неприятный осадок оставляет рассказ (или воспоминания?) Д.Крачковского с его приподнятым напыщенным тоном. И единственное значительное, волнующее произведение в сборнике это — «Поэма Конца» Марины Цветаевой. Недавно я прочел в одном отзыве, что эта поэма — не больше как простой набор слов.[330] Очевидно тот, кто так написал, не вчитался как следует в поэму. Это произведение нелегкое, дающееся в руки не сразу. Когда прочтешь его по первому разу, оно лишь захватывает, покоряет своим ритмом. Но вчитываясь и перечитывая (а я перечел его раз пять), вы начинаете чувствовать его лирическую напряженность, больше того — его драматическую насыщенность. Эта небольшая поэма, собственно, — насыщенная богатым содержанием лирическая драма-диалог. Конечно, многим читателям приемы Цветаевой могут показаться странными, и, поддаваясь первому впечатлению, они тоже решат, что это — набор слов. Приемы эти — глагольная скупость, местами полное отсутствие глаголов, придающее особую динамичность и напряженность поэме, частые эллинизмы, требующие некоторого усилия читательской мысли, смелые и необыкновенно удачные enjambements, и над всем — все себе покоряющий, волнующий и увлекающий ритм. Вот характерный образчик цветаевского стиха:

вернуться

321

Газеты «Возрождение», «Последние новости», «Дни» анонсировали проведение вечера заранее. Первоначально он намечался на 23 января, но позже его перенесли. Это был первый парижский вечер поэта, и он прошел с огромным успехом: М.Цветаева прочла около сорока стихотворений. Отзывы об этом вечере см. в статьях Резникова Д., Гофмана М. и Адамовича Г. с одинаковым названием «Вечер Марины Цветаевой», помещенных в настоящем издании, а также в мемуарах В.Сосинского «Она была ни на кого не похожа» (Марина Цветаева в воспоминаниях современников. Годы эмиграции. М.: Аграф, 2002. С. 187–188).

вернуться

322

В «Воле России» были опубликованы «Крысолов» (№ 4–8, 12. 1925; № 1. 1926), «Поэма Лестницы» (№ 11. 1926), а также очерк «Герой труда» (1925. № 9–11); в «Последних новостях» — «Грабеж» (1925. 25 дек.), «Смерть Стаховича» (1926. 21 янв.), в «Днях» — «Чердачное» (1924. 25 дек.), «О Германии» (1925. 13 дек.), «О любви» (1925. 25 дек.), в ж. «Современные записки» увидели свет «Вольный проезд» (1924. № 21), «Мои службы» (1925. № 26), ж. «Русский современник» напечатал ее стихи «Занавес» и «Сахара» (1925. Кн. 3).

вернуться

323

Пьеса посвящена герцогу Арману-Луи Бирону-Гонто Лозену (1747–1793) — известному французскому политическому и военному деятелю.

вернуться

324

Заполняя анкету для ж. «Своими путями» (опубликована в № 8/9 за 1925 г.) Цветаева призналась: «В России крупнейшим из поэтов и прозаиков (на последнем настаиваю) утверждаю Бориса Пастернака…»

вернуться

325

Из пьесы «Фортуна», картина 2.

вернуться

326

Сборник «Волшебный фонарь». Рецензии на него см. в настоящем издании.

вернуться

327

Ср. с поздней оценкой Г.Адамовича: «Думаю, что не может быть сомнений, что Ахматова — самое крупное женское имя в истории русской поэзии. Замечательно в ее творчестве, однако, то, что, оставшись женщиной, она оказалась способной стать прежде всего человеком, Человеком с прописной буквы, отчего в отношении к ней и неуместно слово „поэтесса“. Ахматова — не поэтесса, а поэт, всегда, во всем, о чем бы стихи ее ни говорили. В наше время она — поэт национальный, выразитель своей эпохи, каким был в начале столетия Ал. Блок» (Большой поэт и большой человек // Адамович Г. О книгах и авторах: Заметки из литературного дневника. Париж, 1967. С. 14).

вернуться

328

Дневниковая и мемуарная проза была опубликована в ж. «Воля России» (1925), «Своими путями» (1925), «Современные записки» (1924, 1925), газ. «Дни» (1924, 1925), «Последние новости» (1925, 1926), афоризмы — в ж. «Благонамеренный» (1926. № 2). Подробнее см.: СС. Т. 4. С. 636–642, 664–672; Т. 5. С. 687.

вернуться

329

Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881–1925) — прозаик, драматург, журналист, критик; возглавлял юмористические ж. «Сатирикон» и «Новый сатирикон».

Булгаков Валентин Федорович (1886–1966) — писатель, мемуарист, секретарь Л.Н.Толстого; один из членов редколлегии сб. «Ковчег».

Воеводин Александр Александрович (1889–1944?) — писатель, соредактор пражских ж. «Студенческие годы» и «Своими путями».

Эфрон Сергей Яковлевич (1893–1941) — прозаик, журналист, литературный критик, кинокритик; был соредактором ж. «Версты» (вместе с женой Мариной Цветаевой) и «Своими путями».

Крачковский Дмитрий Николаевич (1882–1947) — прозаик; был издателем и редактором литературно-художественного сб. «Записки наблюдателя».

Маковский Сергей Константинович (1877–1962) — поэт, литературный критик, издатель, искусствовед, мемуарист; на протяжении всей жизни много занимался редакционно-издательской деятельностью, в частности, был организатором и редактором петербургского ж. «Аполлон», в эмиграции возглавлял литературно-художественный отдел парижской газ. «Возрождение» (1926–32).

Савинов Сергей Яковлевич (1897–?) — поэт, переводчик.

Бржезина Оттокар (наст. имя Ебавый Вацлав; 1868–1929) — чешский поэт-символист.

Чириков Евгений Николаевич (1864–1932) — прозаик, драматург, поэт, журналист, мемуарист.

вернуться

330

См. статью В. Даватца «Тлетворный дух» (С. 231).

42

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.org