Пользовательский поиск

Книга Око Судии. Содержание - Глава 5. Момемн

Кол-во голосов: 0

— Название? — чуть не рассмеялась она.

Долгий угрюмый взгляд.

Она напомнила себе, что надо быть осторожнее. После всего, что ей пришлось пережить, она подсознательно не выносила в людях самомнения. Но этот человек был ей нужен.

Обращенный внутрь сосредоточенный взгляд. Затем Ахкеймион произнес:

— Ишуаль.

Он почти прошептал это имя, словно оно было сосудом с фуриями, который можно вскрыть небрежными речами.

— Ишуаль, — повторила она, только потому, что этого требовал его тон.

— Оно происходит из диалекта нелюдей, — продолжил он. — И означает «Благородная пещера» или «Высокое тайное место», в зависимости от того, насколько буквален перевод.

— Ишуаль? Келлхус — из Ишуаля?

Она видела, что ему неприятно слышать, как она говорит о своем отчиме — словно о близком друге.

— Я в этом уверен.

— Но если это потайное место…

Еще один угрюмый взгляд.

— Это не надолго, — заявил он с безапелляционностью, свойственной старикам. — Сейчас уже нет. Это в прошлом. Сесватха… Открывается его жизнь… Не только житейские подробности, но и его тайны.

Целая жизнь прошла в раскапывании другой жизни, в изучении скучных мелочей сквозь линзу благих и апокалиптических предзнаменований. Двадцать лет! Как тут сохранить равновесие? Если долго копаться в грязи, начинаешь ценить камни.

— Он сдается, — заставила она себя произнести.

— Именно так! Я знаю, я сейчас говорю как сумасшедший, но такое чувство, будто он знает.

Кивнуть оказывается трудно, словно жалость сковала ей мышцы в той точке, где соединяются шея и голова. Какие же запасы целеустремленности ему потребовались? Не только надолго погрузиться в работу, лишенную сколько-нибудь осязаемой выгоды, но и не иметь при этом никаких видимых способов оценить успех — какими же усилиями это далось?! Год за годом, сражаясь с незримым, собирая надежду по крохам из дыма и смутных воспоминаний… Каких же надо достичь глубин убежденности? Каким упорством достижимо подобное?

Таким не обладает здравый ум.

Маски. Поведение — это вопрос выбора подходящей маски. Этому научил ее бордель, а Андиаминские Высоты только закрепили пройденное. Можно представить себе, что выражения лица находятся каждое на своем месте: здесь — тревога, там — приветливость, а расстояние между ними измеряется трудностью заставить себя из одной маски перейти в другую. Сейчас не было ничего труднее, чем втиснуть жалость в подобие живого интереса.

— А другие колдуны школы Завета испытывали нечто подобное?

Она это уже спрашивала, но стоило повторить.

— Никогда, — ответил он. На его лице и в осанке проступила дряхлость. Он сжался до оболочки шкур, облачавших его. Он стал выглядеть одиноким, каким и был на самом деле, и далее еще более отрезанным от всего мира. — Что это может означать?

Она прищурилась; ее странно задело это открытое проявление слабости. И в этот момент что-то произошло.

Метка уже подорвала его, сделала уродливым, как изношенная и порванная вещь. Как будто истерзаны и искорежены были края его души, саму его сущность бередила ткань повседневности. Но вдруг Мимара увидела что-то еще, имеющее оттенок суждения, словно благословение и порицание стали подобны струе, воспринимаемой лишь при определенном свете. Что-то нависло над ним, истекало из него, нечто осязаемое… Зло.

Нет. Не зло. Проклятие.

Он проклят. Почему-то она знала это с той же уверенностью, с какой младенцы узнают, что у них есть руки. Бездумно. Безошибочно.

Он проклят.

Она моргнула, и иной глаз закрылся, и Ахкеймион снова превратился в постаревшего волшебника. Внешние грани столь же непроницаемы, как раньше.

Тоска захлестнула ее, неясная и неудержимая, бессилие, которое накатывает, когда потери множатся, переходя мыслимые пределы. Сжав рукой одеяло, она заставляет себя подняться на ноги и спешит сесть рядом с Ахкеймионом на холодной земле. Она смотрит на него привычными, хорошо знакомыми ей глазами, взгляд которых обещает пойти за ним на край света. Она понимает, что он полон отчаяния, он развалина могучего некогда человека.

Но, кроме того, она знает, что надо делать ей — что дарить. Еще один урок из борделя. Это так просто, потому что именно этого страждут все безумцы, об этом тоскуют более всего остального…

Чтобы им верили.

— Ты стал пророком, — говорит она и наклоняется поцеловать его. Всю свою жизнь она мучила себя мужчинами. — Пророк прошлого.

Воспоминание о его силе похоже на благовоние.

Угрызения совести начинаются позже, в темноте. Почему нет места более одинокого, чем влажный от пота уголок рядом со спящим мужчиной?

И в то же время, нет места более безопасного?

Обернув одеяло вокруг обнаженного тела, она проковыляла к тлеющему костровищу, села и, покачиваясь из стороны в сторону, попыталась выдавить из себя воспоминания о скользкой коже, сопении, сопровождающем напряженные усилия немолодого человека. Темнота непроглядна настолько, что лес и проломленная башня кажутся черными как смоль. Тепло разворошенного костра лишь подчеркивает холод.

Слезы приходят только когда он дотрагивается до нее — мягкая рука проводит по спине, падает, как лист. Доброта. Единственное, чего она выдержать не может. Доброту.

— Мы совершили первую совместную ошибку, — сказал он, словно это было нечто значительное. — Больше мы ее не повторим.

Леса никогда не дремлют в полной тишине, даже в мертвенную безветренную ночь. Соприкосновение побегов и листьев, напряжение раздваивающихся сучьев, непрестанный шорох сцепляющихся ветвей, которые вовлекают в свое движение все новые деревья, создавая переплетение пустых пространств, и только внезапно возникший на пути уступ почвы останавливает эту волну. Все вступает в сговор и вместе создает шепчущую тьму.

Угольки потрескивают, как чокающиеся где-то вдалеке бокалы.

— Я пропащая? — рыдает она. — Я потому все время бегу?

— Все мы несем на себе не видимое глазу бремя, — отвечает он, садясь не рядом, а скорее, позади нее. — Все мы сгибаемся под его тяжестью.

— Ты хочешь сказать — ты, — сказала она, ненавидя себя за это обвинение. — Посмотри, как ты согнулся!

Но рука с ее спины не ушла.

— Мне иначе нельзя… Я должен открыть истину, Мимара. Не только ненависть руководит моими поступками!

Она непроизвольно фыркнула и заметила флегматично:

— Какая разница? Голготтерат будет уничтожен не позже чем через год. Этот твой Второй Апокалипсис закончится не начавшись!

Кончики его пальцев отступили.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, непринужденно и раздраженно одновременно.

— Я имею в виду, что Сакарп уже, наверное, пал.

С чего вдруг она внезапно начала его ненавидеть? Потому ли, что соблазнила его, или потому, что он не смог противиться? Или потому, что ей было все равно, переспать или не переспать с ним? Она смотрела на него и не могла или не хотела скрыть ликование в глазах.

— Планы затевались еще до того, как я бежала с проклятых Высот. Великая Ордалия на марше, старик.

Тишина. Угрызения совести обрушиваются, как удар.

«Разве ты не видишь? — кричит все у нее внутри. — Разве ты не видишь, какой яд я несу в себе? Ударь меня! Задуши! Высеки меня до костей своими вопросами!»

Но вместо этого она смеется.

— Ты слишком долго держал себя взаперти. Твое откровение пришло к тебе слишком поздно.

Глава 5

Момемн

Если удача — это поворот событий сообразно надеждам смертных, то Добрая Удача — это поворот событий сообразно божественной воле. Почитать ее — это приветствовать происходящее, как оно происходит.

Арс Сиббул. «Шесть онтономий»

Ранняя весна, 19-й год Новой Империи (4132 год Бивня), Иотия

Псатма Наннафери сидела в пыли, шепча молитвы и покачиваясь в такт. Скрюченную руку она тянула к нескончаемому потоку прохожих. Наннафери считала их тени, но в глаза тщательно старалась не заглядывать, зная, что какие бы причины ни побуждали их совершать подаяние, будь то жалость, прилив вины или попросту страх перед несчастливой монеткой, решение должно быть их собственным. Благословенные строки Синьятвы вполне ясно выражались на этот счет: «Семя — к утробе, семена — к пашне. Не подает правая рука левой…»

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org