Пользовательский поиск

Книга Лавка старинных диковин (сборник). Содержание - День первый

Кол-во голосов: 0

– Грустно это слышать, – сказал Ксикс.

– Почему?

– Потому что две модели мироздания, ваш Марс и наш Марс, сосуществовать не могут. Слишком много аномалий, слишком большая разница между законами природы, на которые эти миры опираются.

– И что же будет?

– Трудно сказать, – пожал плечами Ксикс.

И тут Бернстейн вспомнил о фотоаппарате. Он положил шлем на мостовую и вынул из скафандра камеру.

– Что это? – спросил Ксикс.

– Фотоаппарат, – ответил Бернстейн. – Он моментально зарисовывает то, на что направлен. Картинки можно потом проявить, и они послужат доказательством увиденного мной.

– Вы уже делали здесь такие картинки?

– Нет, но собираюсь начать с вас.

– Я бы не советовал, – озабоченным тоном произнес Ксикс.

– Это абсолютно безопасно, – улыбнулся Бернстейн. – Никакого вреда фотоаппарат вам не причинит.

– Я не за себя беспокоюсь, – пояснил Ксикс. – Под угрозой может оказаться тот, кто рисует, а не тот, кого рисуют.

– Что за чепуха! Надеюсь, вы не попробуете меня остановить.

– Вот еще. Я всего лишь дал совет, для вашей же пользы. Поступайте, как сочтете нужным.

И марсианин пошел прочь.

Бернстейн нерешительно поднял камеру, сфокусировал объектив на удаляющемся марсианине, но не посмел нажать на кнопку. Повел видоискателем по окружающим домам. И опустил фотоаппарат.

А ведь это очень важный момент – момент истины для человеческой истории. Бернстейн это чувствовал. Если он не сделает снимки сейчас, когда есть такая возможность, то все останется грезой, видением. Очередной загадочной сказкой, каких люди насочиняли тысячи.

Но если он вернется не с пустыми руками… Возможно, наличие доказательств существования этого мира утвердит сам факт его существования.

Бернстейн медлил. Ведь нельзя исключать, что, если он зафиксирует этот новый мир, его родной мир исчезнет.

Об этом даже думать не хотелось.

Бернстейн поднял камеру и сфотографировал улицу, на которой стоял. Сделал он это с содроганием, но ничего не произошло. Он снял еще несколько видов.

А потом услышал шум и резко повернулся.

По мостовой шел человек и катил широкую тележку. Это был землянин, но почему-то в белом фартуке и соломенной шляпе. Тележка была разрисована в яркую красно-зеленую полоску.

Землянин что-то выкрикивал на ходу. Когда он приблизился, Бернстейн разобрал: «Горяченькие! Остренькие!»

Продавец сосисок!

– Здравствуй, – сказал уличный торговец. – Я Сэм. А где остальные?

– Ты о ком?

– О тех, кто бежал с Земли. О последних переселенцах.

– Ничего не понимаю… Кому и зачем понадобилось бежать с Земли?

– Приятель, да ты в себе ли? – с изумлением спросил Сэм. – Неужто не знаешь, какая беда стряслась с нашей несчастной родиной?

– О чем вы, черт бы вас побрал?!

– Атомные бомбы. Цепная реакция. Погибла вся планета.

– Погодите-ка, – проговорил Бернстейн, – такого просто не может быть. В моем мире была холодная война, но она закончилась, больше никто никому не угрожает атомными бомбами. Ядерный апокалипсис – это просто фантастика.

– Если бы так! Именно он и случился.

Для Бернстейна это было уже слишком. Он попятился от Сэма, повернулся и побежал.

Он мчался по улицам древнего города, потом по равнине. Выбиваясь из сил, пересек каменистую пустыню.

А ведь такой итог можно было предвидеть. Он описан Брэдбери в рассказе «Будет ласковый дождь».

Наверное, уже не осталось времени, чтобы предотвратить гибель собственного мира.

Едва не падая от изнеможения, Бернстейн добрался до каменной арки. Вернее, до того места, где она стояла раньше. На груде камней сидели двое. Марсианка и землянин.

Бернстейн узнал Иллу. Мужчину он прежде не видел, но догадался, что это капитан Йорк.

– Что случилось с аркой? – спросил Бернстейн.

– Я ее снес, – ответил Йорк. – Илла мне помогала.

– Но зачем?

– Чтобы не допустить существования твоего мира.

Бернстейн присел на камень рядом с Йорком и Иллой.

На голове у него не было шлема – верно, остался в городе. Похоже, он больше и не понадобится.

– Так что же, мой мир исчез?

– Его и не было никогда, – ответил Йорк. – Я об этом позаботился.

– Нет, он существовал!

– Как бесплотная фантазия, не более того. Если честно, невелика потеря. По словам Иллы, твой мир был не из самых достойных.

– Это был отличный мир! – возразил Бернстейн.

– Но несовместимый с этим, – сказал Йорк. – Я бы не хотел жить в такой Вселенной, где на Марсе нет воздуха и воды. Тогда бы здесь не было Иллы! И меня тоже.

– Понятно, – проговорил Бернстейн. – Очевидно, здесь выживают наиболее приспособленные галлюцинации.

– Похоже на то, – согласился Йорк, обнимая Иллу за плечи.

Он выглядел очень довольным собой.

– А как насчет остальных ребят? – спросил Бернстейн. – Как насчет моей экспедиции?

– Что за ребята? Что за экспедиция?

Бернстейн на миг лишился дара речи.

– У тебя будет достаточно времени, чтобы во всем разобраться, – пообещал Йорк. – А сейчас давай прогуляемся к большому каналу.

– Зачем?

– Просто посидим у воды, – ответил Йорк.

– На свое отражение посмотрим, – добавила Илла.

– И пивка хлебнем? – спросил Бернстейн.

Йорк улыбнулся.

Вместе с Йорком и Иллой Бернстейн вернулся в марсианский город. Он собирался пить пиво и бросать пустые бутылки в марсианский канал.

Бернстейн старался не думать о том, чем он будет заниматься после.

День первый

Долгое время оно сознавало, только не самое себя. Просто сознавало… Вокруг не было ничего, что можно было бы осознать, но оно этого не сознавало. Осознание наполняло его, как воздух наполняет воздушный шар. Осознание являлось частью его сущности, хотя оно этого не сознавало. У него не возникало суждений – время для суждений наступит позже.

В данный момент одного лишь осознания было достаточно. Впоследствии, став чем-то более определенным, изведав роскошь воспоминаний, оно мысленно возвратилось к этому первоначальному состоянию. Вспомнило о своем пребывании в этом месте, абсолютно лишенном красок. Вспышки света здесь иногда случались, а вот цветов не было никаких. Они появились позже. И даже мысли о цветах, которые появятся позже, приблизили их появление.

Но оно не было в этом уверено. Вещи, когда оно о них думало, почему-то менялись. Сначала не было ничего, потом появились мысли, а уж после – то, о чем можно думать. Впоследствии же казалось, будто то, о чем можно думать, появилось вперед. Ничего подобного. Сначала не было ничего, потом появились мысли, а уж после – то, о чем можно думать.

А поскольку не было ничего, о чем можно думать, то и мысли были незамысловатые. Оно даже не осмыслило категории истина – ложь или понятия плохо – хорошо. Это наступит позже. Понятия хорошо – плохо должны быть у каждой расы, даже новорожденной. Но оно относилось к расе еще не родившейся. И естественно, это отчасти замедляло его развитие.

И все же время перед рождением можно было назвать идиллическим. Жизнь была очень легкой, да и сравнивать ее было не с чем. Возможно, это была и не жизнь вовсе, поскольку с ним ничего не происходило, ничего на физическом уровне еще не происходило. Время для этого наступит позже. Но что оно должно было думать о времени, пока еще не перешло на физический уровень? Являлось ли это жизнью? Или правильнее называть это протожизнью? Ответа оно не знало, хотя и понимало опасность вопроса. Опасность исходила не столько от вопроса, сколько от целой группы вопросов. Вопросы создали мир, а ответы были как ручные собачки, готовые на все, лишь бы угодить. Какое мрачное соображение! Но, к счастью, думать еще было не обязательно. Пока оно пребывало в безмятежности протомыслительной фазы развития. Чувствовало – да, и думало – вроде того, но не размышляло о своих мыслях. Именно так оно и будет воспринимать ситуацию позже. Но сейчас даже протомысли были новинкой и требовали усилий. Их хватило, чтобы понять: кое-что изменилось, как только появилось сознание. Что-то началось. Не должно было, но началось. И оно было радо, что присутствует при таком важном моменте.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org