Пользовательский поиск

Книга Полузабытая песня любви. Содержание - 4

Кол-во голосов: 0

– Нет, мама! Не делай этого! Я не виновата, клянусь! – закричала Димити. – Пожалуйста, не нужно!

– О чем еще ты мне не рассказала? Чем ты с ними там занималась? – спросила Валентина, подозрительно прищурив глаза. Ее груди колыхались под фартуком, в то время как Димити боролась, пытаясь выдернуть руку. Но мать держала железной хваткой. – Перестань вырываться, а то я отрежу тебе твою чертову руку! – рявкнула Валентина.

Димити перестала извиваться, ее тело обмякло от страха и сердце ушло в пятки. Пот выступил на лбу, холодный и липкий. Валентина яростно вдавила зажженную сигарету в ладонь дочери. Сразу же начал образовываться волдырь, белый пузырек в центре красного пятна. Однако Димити даже не вздрогнула, слишком напуганная для того, чтобы шевельнуться, хотя боль казалась ей невыносимой. Слезы застилали глаза, и ей пришлось сглотнуть несколько раз, прежде чем она смогла заговорить.

– Все было так, как я сказала, мама, – произнесла она в отчаянии. – Я играла с их девочкой, учила ее находить полезные травы. Это… все.

С минуту Валентина еще смотрела на нее, а потом отпустила.

– Играла? Ты больше не ребенок, Мици. Время игр прошло… Ну ладно, – сказала она, затягиваясь новой сигаретой. – В конце концов, твои фокусы могут обернуться некоторой пользой. Он хочет тебя рисовать. Считает, будто он художник. Так вот, я ему сказала, что ему придется платить за эту привилегию. – Эта мысль, казалось, подняла ей настроение, так что через некоторое время мать встала и потянулась всем телом. Затем пошла прочь, к лестнице, по пути взъерошив волосы Димити. – Закончишь эти обереги, пока я отдыхаю, – проговорила она.

Лишь когда мать вышла из кухни, Димити осмелилась сдуть пепел с руки. От пережитого она едва могла дышать. Димити поднесла обожженную руку к свету и увидела, как заблестела поверхность волдыря. Бедняжка терпела, боясь потревожить мать своим плачем. Потом она встала и пошла искать бальзам из колдовского ореха [42], чтобы смазать ожог.

– Так как же отреагировала ваша мать, когда Обри пришел, чтобы спросить, нельзя ли вас нарисовать? Думаю, не все дали бы на это разрешение, учитывая, что вам, кажется, было всего… лет четырнадцать, да? – говорил молодой человек, сидящий напротив нее. Ах, сколько у него вопросов. Он сидел, наклонившись вперед и засунув пальцы между колен, что ее раздражало. Слишком ретивый. Но лицо у него доброе, все время доброе.

Левая рука зачесалась, и она стала поглаживать большим пальцем дряблую плоть, пока не нащупала выпуклый шрам. Небольшой гладкий выступ зарубцевавшейся ткани точно такого же размера и такой же формы, какие имел волдырь, на месте которого он остался. Димити все время ненамеренно срывала образовавшийся струп и постоянно теряла пластыри, которые на него накладывала Делфина. «Я жарила печень, и раскаленный жир брызнул на руку». Под струпом рана была глубокой и болезненной. В комнате стояла тишина, и внезапно Димити почувствовала, что не один только молодой человек слушает ее, ожидая ответа.

– О, – начала она и остановилась, вынужденная сделать паузу, чтобы прочистить горло. – Мать, конечно, обрадовалась. Она была достаточно культурная женщина, моя мать. И свободных взглядов. Не придавала значения гулявшим по деревне сплетням о Чарльзе и о его семье. Она была счастлива, что такой знаменитый художник хочет нарисовать ее дочь.

– Понятно. Судя по тому, что вы говорите, ваша мать не имела предрассудков…

– Знаете, когда вы сами являетесь кем-то вроде изгоя, вас неизбежно влечет к тем, кто тоже находится в подобном положении. Вот как обстояли дела.

– Да, я понимаю. А скажите, Чарльз никогда не давал вам рисунки? Ваши или какие-нибудь другие? В качестве подарка или, скажем так, благодарности за то, что вы ему позировали?

– Позировала? О нет, я едва ли ему позировала. Ему такое не требовалось. Во всяком случае, как правило. Обычно Обри просто наблюдал и ждал, а когда у него в голове все складывалось, он начинал работать. Иногда я даже не обращала на это внимания. А иногда обращала. Порой он просил меня замереть: «Мици, не двигайся. Стой в точности так, как стоишь».

Однажды это произошло, когда она потягивалась, поднявшись на ноги для того, чтобы посмотреть на закат. Перед этим ей пришлось несколько часов лущить горох. Димити думала о том, что пора идти домой, и о том, как ей этого не хочется. После «Литтлкомба» с его обитателями, атмосферой смеха и приятными запахами коттедж «Дозор» казался темным, сырым и неприветливым. Ее дом. Не двигайся, Мици. Так она и простояла более получаса с поднятыми над головой перекрещенными руками. Кровь отлила от них, так что сперва они задрожали, потом онемели, а под конец стали как каменные, точно чужие. Но Димити не шевельнула ни одним мускулом, пока карандаш Чарльза не затих. Это всегда означало конец – какое-то время его рука еще двигалась, делая размашистые жесты над листом бумаги, но карандаш ее больше не касался. Просто двигался, будто всматриваясь в нарисованное, словно проверяя. Наконец его рука останавливалась тоже, он хмурился, и это означало, что работа закончена. Каждый раз, когда это происходило, Димити испытывала внутри себя некое холодное ощущение, словно куда-то падала, – это было ощущение конца чего-то удивительного, смешанного с желанием, чтобы все повторилось. Тогда она не подозревала, чту должно произойти. Не видела сгущающейся темноты. Не была готова к жестокостям, которые ее поджидали.

4

Зак сидел перед ноутбуком, обложившись своими записями, бумагами и каталогами. Он только сейчас, почти сутки спустя, вдруг понял, как искусно обошла Димити Хэтчер его вопрос о том, не дарил ли ей Обри свои рисунки. Его заинтриговала ее реакция на портрет Денниса, который он ей показал: она тогда покраснела и, казалось, не захотела его разглядывать. Зак открыл два журнала, а также недавний каталог аукционного дома «Кристи» на страницах с портретами Денниса и положил рядом. Он сидел в пабе «Фонарь контрабандиста» за потемневшим липким столом в укромном месте. За обедом Зак выпил две пинты горького пива, и это было ошибкой. В голове появилось такое чувство, будто ее напекло и мысли еле ворочались. Солнце за пыльным оконным стеклом напоминало золотое пятно. Он надеялся, что алкоголь прочистит ему мозги, позволит в несколько прыжков преодолеть трясину разрозненных записей и выработать новый план, блестящий по своей ясности. Вместо этого мысли все время возвращались к отцу и деду, к тому разъединяющему их молчанию, которое иногда раздавалось вширь – до такой степени, что заполняло всю комнату, весь дом. При этом оно становилось таким тяжелым и осязаемым, что Зак начинал беспокойно вертеться на стуле, пока наконец мальчика не отправляли в его комнату или в сад. Он вспоминал, как дед постоянно все осуждал и выискивал во всем какие-то недостатки. Зак не мог забыть, каким удрученным выглядел отец при каждой такой критической реплике. Небрежно выполненный автомехаником ремонт машины. Неправильное разливание вина. Замечание, принесенное из школы Заком. Мальчик не мог сосчитать, сколько раз заставал маму в такие минуты пристально смотрящей на отца осуждающим взглядом: «Почему ты наконец не покончишь со всем этим?»Тогда отец начинал чувствовать себя еще более неуютно, а потому нервничал и суетился.

– Пит прислал меня к вам, потому что ваше кислое лицо отпугивает посетителей. – Ханна Брок стояла у стола с беспечным выражением лица и держала в руке кружку пива.

Зак удивленно выпрямился и на мгновение потерял дар речи. Ханна глотнула пива и показала на груды бумаг и папок, лежащие вокруг него:

– Что это? Ваша книга?

Она постучала пальцами по лежащему сверху каталогу, и Зак обратил внимание на жирные полосы грязи у нее под ногтями.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org