Пользовательский поиск

Книга Судьба моя сгорела между строк. Содержание - В музее

Кол-во голосов: 0

Этот новый голос в русской поэзии будет звучать долго. Огромные пласты работы чувствуются в стихах книги «Перед снегом». Чувствуется, что поэт прошел через ряд более или менее сильных воздействий предшественников и современников (сейчас они скорее угадываются).

Тем, у кого нет этой книги, я советую как-нибудь достать ее, чтобы судить о ней самым строгим судом. Эта книга ничего не боится.

Можно ли сказать изящнее:

И ткань твоей одеждыИз ветра и дождя.

А как великолепна и первозданна Азия в ламентациях переводчика!

Да пребудет роза редифом.Да царит над голодным тифомИ соленой паршой степей Лунный выкормыш — соловей.Ржа пустыни щепотью соды Ни жива шипит, ни мертва…

Вероятно, такой азийский пейзаж появляется в поэзии впервые.

Рифма Тарковского всегда крепка, нова, никогда не вычурна и не навязчива.

Одно из самых пронзительных стихотворений — «Ветер», где героиня изображена с благоговейным ужасом, от которого мы что-то стали отвыкать, — кажется мне одной из вершин современной русской поэзии.

А я любил изорванную в клочья, Исхлестанную ветром темноту… … … … … … … … … … … … … … …И на цыганской, масляной реке Шатучий мост, и женщину в платке, Спадавшем с плеч над медленной водою, И эти руки, как перед бедою.… … … … … … … … … … … … … … …Слова горели, как под ветром свечи, И гасли, словно ей легло на плечиВсе горе всех времен. Мы рядом шли, Но этой горькой, как полынь, земли Она уже стопами не касалась И мне живою больше не казалась.Когда-то имя было у нее.
* * *

Вера в огромное и общее будущее делает эту позицию специфической поэзией шестидесятых годов двадцатого века. О стихах Тарковского будут много думать и много писать.

* * *
Я не один, но мы еще в грядущем…

А вокруг та Москва, которую мы видим из каждого окна:

Эй, в черном ситчике, неряха городская,Ну, здравствуй, мать-весна! Ты вот теперь какая…… … … … … … … … … … … … … … …Девчонки-крашенки с короткими носами, Как на экваторе, толкутся под часами В древнеегипетских ребристых башмаках, С цветами желтыми в русалочьих руках.(«Ранняя весна»)

Наверно, излишне упоминать о том, что книга эта уже по достоинству оценена читателем — 6000 экземпляров разошлись за несколько дней.

Книга издана просто и изящно — без надоевшего всем золота. Стихи не любят, чтобы их рядили в очень нарядные одежды»[51].

* * *

Конечно, в книгу не вошло стихотворение «В музее». Разве древние ассирийские вожди — «боги-народоубийцы» не напоминали правителей советской империи? Себя автор ассоциирует с казненными и превращенными в «лагерную пыль».

В музее
Это не мы, это они — ассирийцы,Жезл государственный бравшие крепко в клешни,Глинобородые боги-народоубийцы,В твердых одеждах цари, — это они!Кровь, как булыжник, торчит из щербатого горла,И невозможно пресытиться жизнью, когдаВ дыхало льву пернатые вогнаны сверла,В рабьих ноздрях — жесткий уксус царева суда.Я проклинаю тиару Шамшиадада,Я клинописной хвалы не пишу все равно,Мне на земле ни почета, ни хлеба не надо,Если мне царские крылья разбить не дано.Жизнь коротка, но довольно и ста моих жизней,Чтобы заполнить глотающий кости провал.В башенном городе у ассирийцев на тризнеЯ хорошо бы с казненными попировал.Я проклинаю подошвы царских сандалий.Кто я — лев или раб, чтобы мышцы моиБез воздаянья в соленую землю втопталиПрямоугольные каменные муравьи?1960

Когда-то над сценой Большого театра был изображен бог Аполлон, играющий на скрипке в окружении муз. В стихотворении 1960 года «Земное» Тарковский отказывается от участи античных богов — от бессмертия. Поэта устраивает его удел — быть человеком.

Анна Андреевна Ахматова очень любила это стихотворение. Прочтя его, она позвонила Тарковскому и сказала шутливо:

«После того, как я прочитала Ваши стихи, особенно стихотворение «Когда б на роду мне написано было…», я подумала, что теперь, даже если Вы попадете под трамвай, я уже не буду так убита горем».

Земное
Когда б на роду мне написано было   Лежать в колыбели богов,Меня бы небесная нянька вспоила   Святым молоком облаков,И стал бы я богом ручья или сада,   Стерег бы хлеба и гроба, —Но я человек, мне бессмертья не надо:   Страшна неземная судьба.Спасибо, что губ не свела мне улыбка   Над солью и желчью земной.Ну что же, прощай, олимпийская скрипка,   Не смейся, не пой надо мной.1960
* * *

В шестидесятые годы у поэта выходят еще две книги — «Земле — земное» (1966) и «Вестник» (1969). У него появляются ученики — он ведет поэтическую студию при Московском отделении Союза писателей.

Поэт становится участником поэтических вечеров, на которых гремят имена молодых поэтов — Вознесенского, Евтушенко, Рождественского, Ахмадулиной. Среди этого созвездия неискушенным слушателям творчество Тарковского казалось сложным, закодированным и даже старомодным.

Тарковский не гнался за актуальностью, не искал новых форм. Он писал о том, что во все времена волновало и будет волновать человека. Он пытался ответить на вечные вопросы бытия и обращался к Книге Книг, к Ветхому и Новому Заветам.

«Есть поэты яркие, они вспыхнут, как фейерверк, и погаснут. Поэзия Тарковского останется на многие годы»,

— сказал академик Дмитрий Сергеевич Лихачев.

«Я по каменной книге учу вневременный язык…»
Я по каменной книге учу вневременный язык,Меж двумя жерновами плыву, как зернов камневерти,И уже я по горло в двухмерную плоскостьпроник,Мне хребет размололо на мельнице жизнии смерти.Что мне делать, о посох Исайи, с твоейпрямизной?Тоньше волоса пленка без времени, верхаи низа.А в пустыне народ на камнях собирался,и в знойКожу мне холодила рогожная царская риза.1966
Жизнь, жизнь
I
Предчувствиям не верю и приметЯ не боюсь. Ни клеветы, ни ядаЯ не бегу. На свете смерти нет.Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надоБояться смерти ни в семнадцать лет,Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.Мы все уже на берегу морском,И я из тех, кто выбирает сети,Когда идет бессмертье косяком.
II
Живите в доме — и не рухнет дом.Я вызову любое из столетий,Войду в него и дом построю в нем.Вот почему со мною ваши детиИ жены ваши за одним столом, —А стол один и прадеду и внуку.Грядущее свершается сейчас,И если я приподымаю руку,Все пять лучей останутся у вас.Я каждый день минувшего, как крепью,Ключицами своими подпирал,Измерил время землемерной цепьюИ сквозь него прошел, как сквозь Урал.
III
Я век себе по росту подбирал.Мы шли на юг, держали пыль над степью;Бурьян чадил; кузнечик баловал,Подковы трогал усом, и пророчил,И гибелью грозил мне, как монах.Судьбу свою к седлу я приторочил;Я и сейчас, в грядущих временах,Как мальчик, привстаю на стременах.Мне моего бессмертия довольно,Чтоб кровь моя из века в век текла.За верный угол ровного теплаЯ жизнью заплатил бы своевольно,Когда б ее летучая иглаМеня, как нить, по свету не вела.1965
* * *

5 марта 1966 года русская поэзия осиротела — ушла из жизни Анна Ахматова. Тарковский выступил с прощальным словом на гражданской панихиде в Москве, сопровождал гроб с телом Ахматовой в Ленинград, присутствовал на отпевании в храме Николы Морского. Он тяжело переживал потерю великого поэта, великой личности и друга.

«Она была близка мне как человек и как поэт — особенно; я очень люблю ее стихи, очень. Она была поразительной прелести человек — и душевно, и по строю мысли»,

— говорил Арсений Тарковский.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org