Пользовательский поиск

Книга Клиника «Амнезия». Страница 7

Кол-во голосов: 0

Когда я стал на законных основаниях другом Фабиана, меня не раз просили подтвердить или опровергнуть кое-какие малоприятные детали, выдуманные очередным фантазером, пожелавшим внести вклад в Фабианову легенду. Я хранил молчание, что со стороны, возможно, производило впечатление сдержанного благородства, но в действительности за этим скрывался тот факт, что я, подобно остальным, был далек от истинного знания. В результате народ полагал, что то, о чем я предположительно знал, намного удивительнее того, что они воображали себе, так что слухи продолжали и дальше разрастаться как снежный ком. Фабиан, давая понять, что никогда не раскроет тайну родителей, держал себя так, чтобы окружавшая его аура загадочности сохранялась и дальше. Он не признавал, но и не отрицал даже самых фантастических слухов, которые ходили о нем в школе, лишь бы не всплыла на поверхность грустная прозаическая истина, которая скрывалась за всей этой историей. В конце концов, единственный общеизвестный факт состоял в том, что родителей у него не было.

Но всему этому суждено было принять иное измерение. Я слышал, как он ночью звал мать – возможно, это был своего рода знак, что его внешняя броня невозмутимости дала трещину. Однако лишь после того как Фабиан признался мне, что видел лицо матери в стеклянном ящике с образом Девы Марии во время ежегодного шествия, устраиваемого в страстную неделю, я понял, что у моего друга серьезные проблемы.

Шествие состоялось ровно через две недели после того вечера, когда Суарес показал нам засушенную голову, причем несмотря на официальное предупреждение властей о возможном землетрясении. Сейсмологи предсказывали не слишком серьезный катаклизм, да и вообще потребовалось бы нечто более грандиозное, нежели банальный сдвиг тектонических плит, чтобы заставить жителей Кито отказаться от такого традиционного священного праздника, как Пасха.

Улицы были запружены людьми. Внушительных размеров позолоченные платформы на колесах и толпы кающихся грешников текли подобно реке, осеняемые хоругвями, под оглушительные звуки музыки, а над этой людской рекой витали запахи готовящейся под открытым небом еды. В воздухе висел типичный для высокогорного климата легкий туман, который не рассеивался даже под ярким солнечным светом.

В тот раз меня на праздничной процессии не было.

Мы с Фабианом намеревались провести весь день вместе, погулять по городским улицам, однако в самую последнюю минуту родители застукали меня за преступными намерениями и заставили сидеть дома. В результате утро мы провели порознь, и если Фабиан приобретал религиозный опыт на улицах Старого Кито, то мне пришлось простоять в неудобном костюме между кустами благоухающих роз, наблюдая за праздничным шествием через подзорную трубу. Я глубоко страдал оттого, что вместо беззаботной прогулки вынужден был пить теплый «бакс физз», пока мои родители присутствовали на праздничном приеме в саду британского посольства.

Нижеследующее повествование сложилось из моих воспоминаний об этом садовом приеме и подробного рассказа о праздничном шествии, который я услышал от Фабиана в следующую пятницу, когда мы с ним пили пиво в библиотеке Суареса. Разумеется, не обошлось – как бы это помягче сказать – и без некоторой доли поэтического вымысла. Скажем лишь, что все происходило примерно таким образом:

Фабиан в одиночку протискивался сквозь толпы народа. Он пришел посмотреть на шествие вместе с Суаресом и каким-то дядиным приятелем, однако постарался как можно скорее избавиться от их общества. У них с Суаресом была договоренность встретиться перед главным входом в монастырь Святого Франциска в три часа дня – на случай, если они потеряют друг друга в толпе, что Фабиан и постарался незаметно сделать. Вероятно, на сей раз праздник показался ему более интересным еще и потому, что у него появилось возможность исследовать окружающий мир самостоятельно, а не в навязанном ему обществе родственника. Этого я не знаю. Найти простое объяснение тому, что произошло дальше, я не смог.

Торговые ряды, несмотря на напирающие со всех сторон толпы людей, были открыты, стой разницей, что на прилавках красовались товары, более подобающие празднику и веселью. Практичные вещи – батарейки, моющие средства и электротовары – были убраны, и вместо них выложены более легкомысленные вещицы: свирели и окарины, компакт-диски и кассеты с записью индейской музыки и крошечные серебряные ложечки для любителей кокаина (Фабиан лишь недавно уяснил для себя их предназначение). Мануфактурные ряды предлагали покупателям красочные местные одеяния и горы дешевой спортивной одежды – поддельные «адидасы», «рибоки» и «найки». Какая-то старуха предлагала покупателям нелегальные устройства для подслушивания чужих телефонов. Индейские семейства в мягких фетровых шляпах держали на руках наряженных в праздничную одежду детей, поднимая их повыше, чтобы те могли посмотреть на праздничную процессию. Детские глазенки, похожие на черные бусины, шныряли по сторонам, пытливо вбирая окружающее пространство, как когда-то и Фабиан в их возрасте. Суровые лица их родителей казались побитыми непогодой и потрепанными жизнью, но тем не менее сияли от удовольствия, как будто их наняли за деньги изображать подлинное жизнелюбие. Двигавшиеся по улицам платформы на колесах несли на себе обычные иконы и изображения всевозможных святых. В старые времена их назначение состояло в том, чтобы картинами насилия и мучений заставить аборигенов почитать католических праведников. Впоследствии эти атрибуты стали традиционной и неотъемлемой частью подобных торжественных шествий. За платформами следовали процессии босоногих кающихся грешников, облаченных в белые, похожие на ку-клукс-клановские, островерхие балахоны. Среди них было немало таких, кто тащил огромный, длиной около восьми футов, крест и нес на челе терновый венец. Кое у кого вместо ветвей терновника на голове красовались венки из колючей проволоки. Подобным самоистязанием занимались не только здоровые и физически крепкие люди. Мимо Фабиана проехал человек в инвалидном кресле. Правой рукой он катил коляску, а левой придерживал привязанный к ней крест, возлежавший у него на плече. Второй конец креста волочился по земле.

Фабиану вспомнилось, что он уже бывал как-то раз на подобном шествии вместе с отцом. Ему было тогда, наверное, лет пять, и отец подсаживал сынишку на плечо, чтобы тот мог лучше разглядеть происходящее и представить себе муки кающихся грешников. Ребенок, он никак не мог понять причину происходящего и поэтому нагнулся к уху отца и шепотом спросил:

– Папа, зачем они это делают?

– Им очень плохо оттого, что они совершили плохие поступки, – объяснил ему отец. – Эти люди пришли сюда показать Богу свое раскаяние.

Фабиан не мог представить себе, как это человеку может быть плохо настолько, что он решил тащить на себе по улице огромный кусок дерева. Одной рукой он крепко вцепился в красно-белый шейный платок, который всегда носил его отец, а другой – в его волосы в страхе свалиться с отцовского плеча и бесследно пропасть в людском водовороте.

Воспоминание почему-то пробудило в нем голод. Фабиан остановился перед лавкой, в которой торговали лепешками-эмпанадос и жареным мясом, купил лепешку с сыром и зашагал дальше. Запах мяса жаренных на углях морских свинок заставил его вспомнить о случае, который произошел вскоре после моего приезда в Эквадор. Когда я узнал, что мясо морских свинок – национальное лакомство, этот факт меня одновременно и удивил, и поверг в негодование, поскольку в Англии я держал в доме морскую свинку, которую очень любил. Фабиан однажды накормил меня этим мясом, сказав о том, кому оно принадлежит, лишь после того, как я прожевал последний кусок. Ему очень хотелось увидеть выражение моего лица. Позднее он признался, что был впечатлен моими актерскими способностями, когда я сделал вид, что услышанное меня нисколько не удивило.

В общем, он доел лепешку и облизал пальцы. Это заставило его вспомнить о Мигеле де Toppe и пальце его жены, Фабиану меньше всего хотелось бы иметь такой же сувенир или нечто подобное на память о собственной матери. Однако он не стал бы возражать против локона ее волос – такое часто показывают в фильмах. Его устроила бы, скажем, половинка золотого дублона на цепочке, которую он носил бы до того самого дня, когда состоялась бы долгожданная встреча с матерью. Его половинка монеты идеально совпала бы с половинкой матери, и она посмотрела бы на него глазами, в которых застыли слезы. Он стеснялся подобных мыслей и даже огляделся по сторонам, желая убедиться, не заметил ли кто мечтательного, блаженного выражения на его лице. Фабиан никогда не плакал – ни на похоронах отца, ни на заупокойной службе по матери.

7

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.org