Пользовательский поиск

Книга Город Брежнев. Содержание - 7. Самый борзой

Кол-во голосов: 1

Но наверное, не это обидно было, а общая скучность и ненужность сегодняшнего дня – бежал-бежал, потом ждал-ждал, потом про Китай выступил, и за это комсомолец, вот ни фига себе.

– Тебя про Китай спрашивали? – поинтересовался я у Лехана.

– В смысле? А, не, какой там. Про ордена, и еще велели заводы КамАЗа перечислить. Ну, я трамвайные остановки: агрегатный там, ПРЗ, автосборочный, – а они говорят: а еще? А я что, помню, что в Заинске и Нефтекамске тоже заводы? Туда трамваи не ходят, блин!

Ленар мрачно сказал:

– Меня по членам Политбюро гоняли.

– Да это легкотня вообще, – воскликнул Лехан. – Андропов, Горбачев, Гришин…

Фахрутдинов очень похоже изобразил тон Лехана:

– Громыко, Кириленко, да? А хрена там. Кириленко, оказывается, вылетел давно, блин.

– Н-ну да, его и на плакатах нет сто лет, – согласился Овчинников.

– Я их сравниваю как будто, – огрызнулся Фахрутдинов. – Мне папаня раза три рассказывал, как по цеху его водил, я и запомнил. На фига придираться-то?

– Приняли же в итоге, – примирительно сказал Лехан.

Они отстали, а я вышел на крыльцо, продолжая размышлять, при чем тут Китай вообще.

Хотя понятно при чем. Если я бороться собираюсь, то должен и противник быть. Поэтому Китай. Могли и про Америку спросить или там про Израиль этот, хотя я смутно представлял, что это такое вообще и где находится. Не в СССР же комсомольцу бороться с кем-нибудь. Про Афганистан вот не спросили – ну и не могли спросить, я понимаю. И вообще все понятно – о чем и как положено, о том и так спросили, всегда и везде так. Непонятно только, на фига было тащиться через три комплекса.

Поэтому я и выступил на крыльце.

Выступил, сам смутился и быстренько огляделся, не услышал ли кто, кроме Овчинникова. Вроде некому – вокруг лишь лысые березки, левее переходившие в стальные мачты, на верхушках которых обвисли мокрые флаги ГДР, Монголии и других соцстран, знакомые по почтовым маркам серии «Интеркосмос». Флагштоки выстроились вдоль фасада Интерклуба с таким же, как у райкома, капитанским крыльцом.

Я поразглядывал флаги, вяло размышляя о том, что не хило было бы узнать, чем этот Интерклуб занимается, вписаться туда и съездить в какую-нибудь Польшу или ГДР. Мечтать не вредно. За границу только начальники ездят, причем камазовские, батек сказал, в последнюю очередь, потому что, пока завод строился, выбрали квоту на двести лет вперед. Так что мне точно никакая заграница не светит. Разве что по турпутевке в Болгарию, когда вырасту и если деньги будут. Туда дорогие путевки вроде, да и в группы не с улицы набирают.

Этого вот точно не возьмут, даже когда вырастет, – несолидный больно.

Через дорогу стоял щуплый парнишка класса из восьмого-девятого в мешковатой одежде и дебильной лыжной шапке, хоть и не такой, как у Фахрутдинова, красной, а не белой с узорами. Важный такой стоял, глядя мимо меня и скрестив руки, как Лермонтов из учебника.

Блин, скоро они там, подумал я с досадой и попытался рассмотреть сквозь стеклянную дверь, не идут ли пацаны. Из-за спины долетел слабый свист. Я снова повернулся к парнишке, – кроме него, свистеть было некому, но он опять старательно смотрел мимо меня. Во клоун, подумал я и хотел уже сунуться в райком, но парнишка свистнул снова. Я присмотрелся и обнаружил, что он еще и пальчиком у локтя шевелит – будто собачку подманивает, скрытно так.

Херасе, подумал я со свирепым недоумением. Я тебе ща устрою собачку. В хер себе свистни, чушпан, там тоже дырка. Посоветовать этого я не успел, потому что вышли пацаны – и наши, и еще несколько. Один из них немедленно натянул шапку, как у Фахрутдинова. Лехан толкнул Ленара в бок и сказал:

– О, из твоего инкубатора.

Фахрутдинов, как раз поправивший собственную шапку так, чтобы значок был строго на месте, сугубо важном для Ленара, глянул, кивнул и пошел к той группке. Овчинников продолжал шутить, а я подобрался – вдруг Фахрутдинов пошел конкурентов уничтожать. Тогда участвовать придется. Самое то на крыльце райкома комсомола. А что делать?

Ленар никого уничтожать не стал. Он поручкался сперва с чуваком в шапке, потом с остальными, потом двое в шапках отошли и принялись обмениваться короткими репликами с длинными паузами. У собеседника на шапке был значок – олимпийский, такой же, как у Фахрутдинова. Теперь могут и комсомольский нацепить, подумал я, расслабившись, и спросил:

– Любочка-то чего зависла?

– Сказала ее не ждать, у нее там еще с отчетами что-то, – ответил Овчинников и заорал Фахрутдинову: – Ленарыч, ну ты скоро?

Ленар показал нам, чтобы мы шли без него.

– Они, блин, одной крови, – буркнул Лехан. – Будут про методы стирки и глажки, это самое, опытом делиться. Свои дела, пассстаянна. Бабы Любочку ждут, у них там моча от радости кипит, с Любочкой поделиться хотят, на нас им пофиг. Айда домой?

– Айда, – согласился я.

И мы ушли, оставив Ленара. И ни ему, ни Лехану я ни слова не сказал про свистуна. Потому что он к тому времени незаметно смылся. Я вообще про него забыл – и вспомнил только на следующий день.

7. Самый борзой

Под замес я попал случайно. Просто в четверг меня отпустили с татарского раньше времени.

В двадцать второй школе татарского не было, ни предмета, ни учителя. Я и не знал, что такой урок бывает вообще. Оказалось, бывает, причем не для всех, а только для особых везунцов с особыми фамилиями. У меня особая. И я попал.

В двадцатой татарский тоже ввели недавно – в прошлом или позапрошлом году. Само собой, только для татар. Их в нашем классе набралось аж пять человек – вместе со мной и с Ленкой Черновой, которую училка, Фанзиля Акрамовна, упорно называла Ляйсан. Это не помогало: татарского Ленка практически не знала. Даже я со своим десятком слов, которые запомнил против воли, был на ее фоне диктором радио «Казань». А Флера Рамазанова, Ляйсан (натуральная) Губайдуллина и Фанис Ибатов говорили свободно. Они вели с Акрамовной затяжные беседы, смысл которых я почти не угадывал.

Первое время меня это мучило. К тому, что я не русский, как почти все вокруг, я давно привык, лишь легкая обида осталась. Непонятно на кого – то ли на батька, то ли на жизнь в целом. Но я, когда проходили былины про поганых татар, не вздрагивал и не хмурился, в отличие от Дамира. Потому что всерьез себя татарином не считал. В любом случае у меня мамка русская.

А на татарский просто времени жалко – я ж не понимаю ни фига и уже не пойму. Все, главно дело, по домам, а я, как дурак, на дополнительный урок.

Пару уроков я прогулял. Акрамовна стукнула Ефимовне, та позвонила мамке, мамка поговорила с батьком, батек сказал мне, что я ставлю его в некрасивое положение: все будут говорить, что сын Вафина прогуливает уроки. Я привычно попробовал представить, как полмиллиона жителей Брежнева задирают голову к небу и более-менее хором осуждающе говорят: «Сын Вафина прогуливает уроки». Но спорить с батьком не стал. Потому что он на полуслове замолчал вдруг, пожевал губами и сказал: «Не хочешь – не ходи. Подумаешь, родной язык отца, кому он нужен, не ты первый, не ты последний».

Я мрачно спросил, это я предатель получаюсь теперь, что ли? «Скорее уж я», – ответил батек, и глаза у него стали больные. «Да ладно, ладно, буду ходить, не плачьте», – буркнул я и ушел к себе, почти даже не шарахнув дверью. И ходил, дисциплинированно так. Но слушать непонятные слова перестал. В окошко смотрел, читал под партой домашку по истории или литре или, как сегодня, изучал тетрадку с курсом каратэ – Овчинников притащил, у него братан увлекался, а сейчас учился в МАИ и увлечения слегка поменял. Я сперва хотел просто почитать да вернуть, но у лехановского братана почерк оказался хуже, чем у нашего участкового врача, и схемы он перерисовывал с мастерством детсадовца, так что проще было переписать и перерисовать нормально, а потом уже изучать.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org