Пользовательский поиск

Книга Город Брежнев. Содержание - 9. В жизнь

Кол-во голосов: 0

Он резко замолчал и сглотнул.

Я горько сказал:

– И кто в это поверит?

– А кто должен поверить? Я уже верю, ты тоже, этот… Ну какая разница. А больше никто не узнает, правильно?

Я пожал плечом. Папа тихо сказал:

– Улым, я никому не скажу.

Мне стало смешно. Конечно не скажешь – кому говорить-то, банкам с огурцами да замерзшим яблокам?

Папа не унимался:

– Никому, понял? И ты никому. Мне рассказал – и все, и хватит.

Я зажмурился. Страшно захотелось никому не сказать – но так, чтобы такая возможность была. А я бы не сказал. Ох как бы я не сказал. Хоть кому. Хоть завучихе, хоть вражеским пацанам, хоть собаке Рейгану или Пиночету с Сомосой каким-нибудь. Каждому из них и всем вместе – ни словечка.

– Да, – сказал я, не открывая глаз, но тут же их распахнул и спросил: – А если этот?

Папа меня сразу понял. Он как-то ловко понимал меня сегодня, и я его тоже. Странно даже.

Он сказал:

– Если до сих пор не сказал, то и не скажет. Тем более теперь.

Точно, подумал я с ненавистью.

Папа мне тоже рассказал, короче и толковей, про аварию на заводе. Я не совсем все понял, но, подумав, сказал, кажется, вполне логично:

– Так это же диверсия. Ну натуральная, пап. Может, он на самом деле шпион? Завербованный, специально чтобы… Я в кино видел.

– Турик, да они только в кино и бывают, – ответил папа. – А так-то мы сами себе диверсанты, и никакой посторонней помощи не требуется.

Я не согласился, но спорить не стал. Подумал еще и сказал:

– Я его убью.

– Хватит, – сказал отец. – Больше никого, понял?

Меня затрясло.

– А то засранец будешь, – сказал папа очень серьезно. – Пообещай вот сейчас, что больше – никогда и никого.

– Да само собой.

– Пообещай.

Как будто не знает, что я вот эти «пообещай» всю жизнь ненавижу. Хотя, может, и не знает еще.

– Обещаю, – буркнул я с омерзением.

И подумал: теперь веселая жизнь начнется, мне убивать нельзя, меня – можно.

Раз так, буду учиться бить первым – и так, чтобы только не убить, а все остальное в ассортименте.

Папа, кажется, успокоился, медленно встал и принялся разминать руки и ноги, покряхтывая. Подвигал локтями и неожиданно сказал:

– Надо было сразу мне сказать, понял?

– Про что?

– Про все. Когда в милицию забрали, когда подрался, когда угодно. И отныне, запомни, – никогда не поздно сказать, понял? Мамке-то не надо, тем более теперь, а мне – никогда не поздно. Что бы ты ни сделал, я помогу, понял? А если ты не сказал и я не знаю – как я помогу?

– А как ты поможешь? Вот сейчас, например?

– Да все так же. Других вариантов у нас нет вроде, правильно?

Он подождал, решил, что я помалкиваю не от усталости, а в знак согласия, и продолжил:

– Значит, способ решения задачи только один. И задача только одна на сегодняшний день: жить. Не замерзнуть и вообще.

– А на завтрашний?

– И на завтрашний такая же. Это, понимаешь, такая дурацкая задача, каждодневная. И самое обидное – все самому приходится решать, без подсказок и шпор.

– Н-ну… Ладно. Давай решать. В смысле, не мерзнуть: одеялами вот накроемся, сядем спокойно и будем тепло хранить.

– Нет уж, так неинтересно. И потом – движение жизнь, ты же знаешь.

– Да я двигаюсь, двигаюсь. – Для убедительности я пошевелил рукой и ногами. – Сейчас, отдохну только.

– Давай-давай, отдыхай пока, потом сменишь, – велел папа и взгромоздился на лестницу.

Я расслабленно откинулся на стену. Стена была твердой и холодной даже сквозь телягу и слой одеял, нос не дышал, рука садняще пульсировала, а другая просто мерзла, но на это было плевать. Хорошо мне было. Уже сейчас – хорошо, как давно не было.

Не соврал папа, значит.

Я медленно сунул здоровую руку в карман, чтобы согреть немножко, и наткнулся на холодную панель радиоприемника. Машинально крутнул колесико, и карман вдруг заныл негромко и визгливо.

«Все бегут-бегут».

Я застонал и быстренько поменял Леонтьева на неровное шипение.

Папа сказал:

– Это ж эти, «Земляне». Или «Самоцветы».

– Вот именно.

– Так оставь. Ты же любишь.

– Пап, – сказал я утомленно. – Никто не любит «Землян» с «Самоцветами». Вообще никто.

– Почему? Это же рок, а ты вроде…

Я застонал совсем выразительно и принялся крутить колесико дальше. Папа кивнул и принялся скрежетать о доску. Сквозь шорох протиснулась какая-то классическая музыка, красивая – вальс, кажется.

– О… – сказал папа. – Погромче… Сделай…

Я выкрутил колесико до упора, папа довольно буркнул и продолжил чиркать по дереву, подстраиваясь под ритм. Ум-ца-ца, ум-ца-ца.

– Пап, я тебя люблю, – пробормотал я, тоже подлаживаясь под ритм, чтобы он не услышал, и сильно зажмурился, выдавливая слезы. Замерзнут еще, глаз потом не открою.

Папа не услышал, а слезы не выдавились и, кажется, замерзли. Во всяком случае, глаза больше не открылись.

Потом открою, подумал я.

А пока просто посижу с закрытыми глазами – и пусть музыка играет, а папа чиркает.

Он чиркал, а музыка играла, все тише и все хрипатей, а потом стихла.

Потом все стихло.

9. В жизнь

Надо было сразу звонить в приемную, а Виталик потратил кучу времени, сперва долбясь по прямому телефону – чуть ухо и пальцы себе не отморозил в застуженных будках, – потом на поездку в дирекцию. Решил, что, если явится пред ясны очи Федорова, все решится раз и навсегда: Федоров выслушает, Федоров поймет, что Соловьев ни в чем не виноват, а те, кто мог сказать обратное, больше не могут, – и Федоров вернет Соловьеву отобранное и додаст обещанное. Руку поддержки, квартиру и рекомендацию не в службу контроля качества, так в комитет комсомола объединения.

На остановке Виталик вымерз. Автобусы не то чтобы не ходили – для них просто не осталось места. По Первой дороге бесконечной парой эшелонов шли, урча, подмигивая лупоглазыми зелеными мордами и заволакивая все вокруг сизым выхлопом, тентованные «сорок три-десятые». Значит, главный конвейер наконец двинулся, поспешно забил площадку готовой продукции, а ОТК и военная приемка работали всю ночь – и к обеду отпустили заказчику партию как минимум в пятьсот машин, пусть и не нового образца.

Водилы, томившиеся по общагам и гостиницам почти неделю, дождались.

И Виталик дождался: автобус прощемился к остановке сквозь цепочки «сайгаков» минут через двадцать и отчаливал минут пять. Через пару километров пути общественного и грузового транспорта разошлись, но бесконечная зеленая цепочка еще долго ползла по снежному горизонту.

В дирекцию удалось пройти без проблем, спасибо «вездеходу», который Виталик просто не сдал, а Федоров, естественно, это дело не отследил. Будет ему наука, подумал Виталик почти весело.

Оказалось, что не будет. Ни ему и никому.

– А Федоров уехал, – сочувственно сказала тетка в приемной технического директора. – Совсем. Вы разве не знаете? По заводам уже объявили. Перевели Петра Степаныча в распоряжение Минавто, скорее всего, в Белоруссию отправят.

– А он ничего никому передать не просил? – спросил Виталик растерянно, сам понимая, как глупо звучит, и радуясь, что звучит не настолько глупо, насколько чувствует себя и вообще живет последние недели.

Тетка сочувственно развела руками и предложила записать его имя на случай, если Федоров позвонит.

– Да нет, спасибо, – пробормотал Виталик, переложил из руки в руку пальто и повернулся, чтобы уйти. – До свидания.

– Правильно, – вдруг прошептала тетка, припадая к столу. – Вы ведь с литейного, я не ошибаюсь. Виктор… Антонович, так?

Виталик кивнул, решив не поправлять – отчасти из осторожности, отчасти из уважения к цепкой памяти тетки, которая если и видела его раньше, то разок и мельком, на ноябрьском совещании молодых специалистов.

– Александра Матвеевича из отдела промышленности ушли, вот все его люди и посыпались, – продолжала тетка все тем же доверительным шепотом. – Новая метла, ну вы понимаете. И Федорова тоже поэтому отозвали, сейчас просто задвинут. Так что, Виктор Антонович, лучше пока пересидеть подальше от него. Сейчас всем его инициативам ревизия выйдет, ну и по кадровым решениям тем более. А по вам-то не было, так? Вот и слава богу. Вы молодой, перспективный, понимаете? Не дергайтесь, спокойно работайте, если Федорова с вами не связывают, все будет хорошо.

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2019 Электронная библиотека booklot.org