Пользовательский поиск

Книга Познать женщину. Страница 52

Кол-во голосов: 0

Внезапно Иоэль почувствовал острый голод. Он вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня, потому что, не раздеваясь, уснул на диване в гостиной. Да и утром ограничился кофе. И он направил стопы к соседям, спросил Ральфа, не осталось ли вчерашнего жаркого из телятины и нельзя ли получить остатки на завтрак.

— Салат «Уолдорф» тоже остался, — радостно объявила Анна-Мари. — И еще есть суп. Но он с острыми приправами, может, и не стоит есть такой суп с утра.

Иоэль усмехнулся, потому что вспомнил одну из поговорок Накдимона Люблина: «Когда Мухаммед умирает с голоду, он съест даже хвост скорпиона». Но отвечать не стал, только показав жестом: несите все, что есть.

Казалось, в то праздничное утро его аппетит не знал границ. Уничтожив суп, остатки жаркого и салат, он, не колеблясь, попросил то, что принято подавать на завтрак: тосты, сыр, йогурт. А когда Ральф открыл на минуту холодильник, чтобы достать молоко, тренированный взгляд Иоэля взял на прицел томатный сок в стеклянном кувшине, и без всякого стеснения он осведомился, нельзя ли ему расправиться и с соком.

— Скажи-ка мне… — начал Ральф Вермонт. — Избави бог, я не пытаюсь торопить тебя, но все же хочу спросить…

— Спрашивай, — сказал Иоэль с набитым ртом.

— Я хотел спросить вот что: ты любишь мою сестру?

— Сейчас? — выпалил несколько ошарашенный Иоэль.

— И сейчас тоже, — уточнил Ральф спокойно, как человек, ясно сознающий свой долг.

— Почему ты спрашиваешь? — Иоэль колебался, пытаясь выиграть время. — Я хотел сказать: почему спрашиваешь ты, а не Анна-Мари? Почему не спрашивает она? Что это за посредничество?

— Нет, вы только посмотрите на него, — произнес Ральф, скорее шутливо, чем язвительно, словно слепота собеседника забавляла его.

Анна-Мари с тихой настойчивостью, полузакрыв глаза, словно молясь, произнесла шепотом:

— Я тоже спрашиваю.

Иоэль медленно провел пальцем между шеей и воротничком рубашки. Набрал воздух в легкие, медленно-медленно выдохнул. «Позор, — подумал он, — просто позор, что я не собрал никаких сведений, даже самых необходимых об этой паре. Ведь я понятия не имею, кто они. Откуда вынырнули и почему. Что они вообще здесь ищут». И все же он предпочел избежать обмана. А прямого ответа на прозвучавший вопрос у него не было.

— Мне необходимо еще некоторое время, — произнес он. — Я не могу ответить сию минуту. Пусть пройдет еще немного времени.

— Кто тебя торопит? — промолвил Ральф, и на миг Иоэлю показалось, будто он заметил промельк отеческой иронии на широком лице пожилого школяра, лице, не отмеченном следами жизненных невзгод. Словно оно было маской, это лицо упитанного, стареющего ребенка, и на мгновение из-под маски проглянули и горечь, и хитрость.

И все с той же улыбкой, доброжелательной и почти глуповатой, этот фермер-здоровяк взял в свои розовые веснушчатые руки широкие некрасивые кисти Иоэля, коричневые, как ржаной хлеб, с грязью под ногтями, оставшейся после прополки клумб, и медленно, нежно возложил каждую из ладоней Иоэля на груди Анны-Мари. Сделал он это так безошибочно, что Иоэль почувствовал упругость сосков в самом центре каждой ладони. Анна-Мари тихо смеялась. А Ральф, грузный, тяжело отдувающийся, уселся на табуретке в углу кухни и спросил робко:

— Если ты решишь жениться на ней, как думаешь, найдется и для меня немного места? Где-нибудь рядом?

А затем, стряхнув груз ладоней, Анна-Мари принялась разливать кофе, так как закипела вода. За кофе брат и сестра предложили Иоэлю посмотреть по видео комедию, которую он пропустил вчера, потому что уснул. Иоэль поднялся со своего места и сказал:

— Может быть, через пару часов. Сейчас я должен поехать и утрясти одно дело.

Поблагодарив брата и сестру и не вдаваясь в объяснения, он вышел, завел машину и выехал из Рамат-Лотана, а затем из Тель-Авива.

Ему было хорошо с самим собой, нравилось ощущать свое тело, вслушиваться в музыку собственных мыслей. Он уже давно такого не испытывал. Может быть, все дело было в том, что он утолил свой волчий аппетит, вкусно поев, а может, в том, что знал, как должен поступить.

XLV

Мчась по приморскому шоссе, он извлекал из закоулков памяти различные подробности частной жизни этого человека. Подробности, которые слышал то здесь, то там на протяжении многих лет. Он был так погружен в свои мысли, что когда через тридцать километров после Тель-Авива перед ним возник поворот на Натанию, это оказалось для него полной неожиданностью: по его ощущению, он только-только покинул пределы Тель-Авива.

Ему было известно, что три дочери этого человека уже несколько лет как замужем: одна — в Орландо, во Флориде, другая — в Цюрихе, а третья числится или, по крайней мере, числилась несколько месяцев тому назад среди сотрудников посольства в Каире. Стало быть, внуки его рассеяны по трем континентам. Сестра живет в Лондоне. А бывшая жена, мать его дочерей, двадцать лет назад вышла замуж за всемирно известного музыканта; она тоже обретается в Швейцарии, кажется в Лозанне, недалеко от семьи средней дочери.

В небольшом городке Пардес-Хана, если его информация верна, из всего семейства Осташинских остался только старик-отец, которому, по подсчетам Иоэля, уже перевалило за восемьдесят. А быть может, ему все девяносто. Однажды, когда они вдвоем сидели в оперативном отделе, ночь напролет ожидая сообщения с Кипра, Акробат сказал, что отец его — птицевод-фанатик, разводящий кур и окончательно спятивший. Больше он ничего не добавил, а Иоэль не спрашивал. Что ж, у каждого человека есть свой «позор в мансарде».

Сейчас, мчась по приморскому шоссе, севернее Натании, Иоэль был удивлен, как много появилось здесь новых вилл. Их строили с таким расчетом, чтобы использовать пространство под скатами черепичных крыш под склады. А ведь еще совсем недавно в стране не было принято строить дома с мансардами и подвалами. Иоэль добрался до Пардес-Ханы в час дня — по радио только что кончилась сводка новостей. Он решил не задерживаться на кладбище, поскольку день был праздничный и городок уже начала обволакивать атмосфера послеобеденного отдыха, а он не хотел бы ее нарушить. Дважды расспросив встречных прохожих, Иоэль определил, где находится нужный ему дом.

Дом стоял уединенно, вблизи цитрусовой плантации, в конце немощеной пыльной дороги, которая поросла по обочинам колючками, доходившими до окон автомобиля. Выйдя из машины, Иоэль был вынужден прокладывать себе путь через густые дикие заросли, поднимавшиеся по обе стороны дорожки и почти сплетавшиеся верхушками над бетонными плитами, просевшими и разбитыми. И естественно, он ожидал встретить запущенного, неухоженного старика в столь же запущенном доме. При этом нельзя было исключать, что сведения его не соответствовали действительности и старик уже умер или помещен в дом престарелых. К своему удивлению, пробившись сквозь заросли, он оказался перед небесно-голубой дверью, вокруг которой стояли, висели, раскачивались маленькие цветочные горшки с петунией и белыми нарциссами, которые красиво сочетались с обвивающей весь фасад бугенвиллией. Среди цветочных горшков попадалось множество маленьких фарфоровых колокольчиков, висевших на витых шнурах, так что Иоэль даже подумал, что здесь не обошлось без женской руки и женщина должна быть молодой. Пять или шесть раз, с перерывами, постучал он в дверь, каждый раз все громче, полагая, что старик может быть туг на ухо. Он испытывал неловкость, поднимая шум среди цветущего безмолвия, в которое был погружен этот мирок. И ощущал, как сердце сжимает тоска, потому что однажды он уже бывал в подобном месте и сохранил о нем добрую память. Воспоминание, полное теплоты, дорогое ему. Хотя на самом деле никакого воспоминания не существовало — как он ни старался, так и не сумел отыскать в памяти похожее место.

Не дождавшись ответа, Иоэль стал обходить одноэтажный дом и постучал в окно. Через стекло виднелась штора, две половинки похожие на два скругленных крыла — именно так рисуют занавески в детских книжках: два симметричных крыла по обеим сторонам оконного проема. В пространстве между крыльями занавески взгляду открывалась жилая комнатка, очень маленькая, однако приятная, чистая, со вкусом убранная: бухарский ковер, кофейный столик, сработанный из оливкового дерева, глубокое кресло и кресло-качалка перед телевизором. На телевизоре стоял букет хризантем в стеклянной банке, в каких продавались йогурт и сметана в тридцатые-сороковые годы. На стене Иоэль увидел картину: заснеженная гора Хермон, а под горой — озеро Кинерет, окутанное голубоватой утренней дымкой. В силу профессиональной привычки Иоэль определил и место, с которого художник, по-видимому, писал пейзаж, — склон горы Арбель. Но чем объяснялось то нарастающее, пронзительное, почти болезненное чувство, что он уже бывал в этой комнате, и не просто бывал, а жил там какое-то время, и жизнь эта была полна огромной, невозвратно позабытой радости?

52

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.org