Пользовательский поиск

Книга Происшествие в Никольском (Сборник). Страница 58

Кол-во голосов: 0

В последние годы Настасья Степановна ездила на родину дважды. Четыре зимы назад хоронила мать, умершую от рака на семьдесят втором году; а позапрошлой осенью, узнав из телеграммы, что Анну положили в больницу с инфарктом, взяла отпуск без содержания, собралась за день и уехала.

– И Алексею, в Шкотово, не писала? – спросила Тюрина.

– Нет, – сказала Настасья Степановна.

– Ему-то зачем? – нахмурилась Вера.

Слова Тюриной не зажгли любопытства в глазах Сухановой, и Вера поняла, что тетя Клаша с матерью в больнице уже обсудили, писать или не писать отцу.

– Его кочергой погонять следовало, а ты добра, распустила его. Не по тебе он...

– А по тебе, что ли?

– А чего ж, по мне... Он и сам видел, что я его в руках держать буду, он потому и выбрал из нас двоих тебя.

– Так уж он на тебя и глядел? – сказала Настасья Степановна.

– Глядел! Не только глядел...

– Ох-ох-ох, хвастать ты горазда...

Мать отвечала Клавдии Афанасьевне все еще с улыбкой, но Вера чувствовала, что слова приятельницы ее задели, а может, и обидели. Это поняла и Суханова, неловкость возникла за столом, тогда тетя Клаша положила Настасье Степановне руку на плечо, рассмеялась.

– Ну, шучу, шучу... Какие у меня тогда хахали были!.. Вечно ты все принимаешь всерьез! Ты и тогда серьезная была, а я ветреная. Хотя тоже положительная... А Лешка, конечно, за тобой бегал. Хорош он тогда был, после армии, ничего не скажешь. Красаве?ц...

Клавдия Афанасьевна сказала именно «красаве?ц», а по никольским понятиям слово это, произнесенное с ударением на последнем слоге, решительно отличалось от обычного «Красавца». «Краса?вец» – это просто красивый человек, даже смазливый, «или губки на улыбке, или глазком мигнет». А «красаве?ц» – это прежде всего удалой человек, лихой человек, червонный туз, не красота в нем главное, хотя и она есть, его люби, но и остерегайся, он как водоворот, в нем и добрый Вакула, в нем и Ванька-ключник, но женщина слаба, она и обругает-то такого с восхищением перед ним. «Красавцо?м» и глядел с давних фотографий на Веру отец в военной форме, с погонами и без погон, в фуражке, сдвинутой набок, молодой, сильный, рисковый, с лукавыми глазами конокрада. Тетя Клаша делала вид, что шутит, а ведь, наверное, и вправду была влюблена в отца. Из-за него она, пусть и без надежды, видно, и осела в Никольском. С матерью тетя Клаша познакомилась на курсах связисток, потом фронт их развел, в конце войны с помощью Нюры Тюриной, подруги Сухановой, они списались, а позже, после Победы, тетя Клаша приехала погостить к знакомым, да так и осталась в здешних краях. Мать-то тиха-тиха, а вот именно на ней женился видавший виды разведчик Навашин. Чем она его взяла и как сама не оробела?

– Ниночка, что ж ты так мало ешь? – забеспокоилась Настасья Степановна. – Пироги вот остались, еще теплые.

– Талию, теть Насть, берегу.

– У девки суть в теле, – сказала Суханова, – а не в талии.

– Надька, сбегай за квасом, видишь, кончился... А что же у нас белое вино стоит, мерзнет? Наливайте...

– Это можно...

– За здоровье!..

– Нет, я про Алексея ничего плохого говорить не хочу, – сказала Клавдия Афанасьевна сыто и добродушно, – он хороший, хоть и будорага. Но ему бы всю жизнь Берлин штурмовать, а не в Никольском копаться в грядках...

– Много он копался! – вздохнула Настасья Степановна.

– Да я не про твои грядки. Я вообще... Вот и считали скандалистом. А ведь он просто озорник и фантазер был... Помнишь, как он повез в город клубнику и стал ее продавать в десять раз дешевле, чем все? По два с полтиной на старые деньги. На него как на жулика сначала смотрели, обходили за версту, а потом стали брать... Другие торговцы чуть его не избили!

– Да уж... – улыбнулась Настасья Степановна давнему видению. – Шутка его нам тогда рублями обернулась.

– Это еще при девочке было, – вставила Тюрина.

Девочкой Навашины и их приятели называли старшую Верину сестру Любу. Любе было бы сейчас двадцать два года, но она умерла трехлетней от дифтерита. Хранился в альбоме снимок ее похорон: мать с отцом в черном у гроба, толпа сочувствующих и любопытных перед домом Навашиных, все застыли, глядят в аппарат, губы у ребятишек отвисли, а в гробу, в цветах, Люба, ручки на груди, старше и спокойнее всех. Вера боялась этого снимка, но, когда он попадал ей в руки, отчего-то она не могла отвести от него глаз. Имя «Люба» в семье не вспоминали, словно страшась вызвать дух первенькой, а говорили «девочка».

– Чтой-то, Верк, ты своего ухажера-то не привела? – спросила Клавдия Афанасьевна.

– Вот и я хотела спросить, – сказала мать.

– Да он у меня... – смутилась Вера.

– Он у нее стеснительный, – сказала Нина.

– Ну уж и стеснительный! – засомневалась Суханова.

– Нет, правда стеснительный, – сказала Нина, – а от ваших взглядов и словечек, тетя Клаш, он бы весь красный сидел.

– Будто ты меня не знаешь! Я такую дипломатию повести могу!..

– Я его звала, – сказала Вера, – а он постеснялся.

– Вот ведь, – вздохнула Тюрина, – Насть, и дочка у тебя, глядишь, замуж выйдет. Время-то летит...

– Не говори!

– А он у нее складный, – сказала Тюрина, – я его видала. Лицом чистый и в плечах уже как хороший мужичок.

Нина засмеялась, а Вера нахмурилась, но и ей разговор о Сергее был приятен.

– Уж больно он несамостоятельный, – вставила Надька.

– Я тебе сейчас поговорю! – разгорячилась Вера.

Окажись что-нибудь мягкое под рукой, пусть и увесистое, швырнула бы в Надьку.

– Ну и девки пошли! – рассмеялась Суханова.

– Верка над ним как генерал, – не унималась Надька.

– Надька, замолчи! – сказала мать.

– Сейчас она у меня взвоет, – пообещала Вера.

– А чего, – сказала, пригубив рюмку, Клавдия Афанасьевна, – дети детьми, но и мы ведь еще не старухи.

– Вы же на похороны копите, – сказала Нина.

– Мало ли чего... Ты тоже скажешь... Мы бабы в самом соку, и нас еще замуж взять можно, а, Насть?

– Ну, начала, начала! – отмахнулась от приятельницы Настасья Степановна.

– А что? У меня и для тебя, Насть, есть жених, сама знаешь кто... Одинокий, взносы платит с двухсот рублей, плотничает дома, пьет редко, а выпьет – женщину бить не будет...

– Это ты при живом-то муже, – возмутилась Тюрина, – такие разговоры ведешь!

– Мели, Емеля, – сказала Настасья Степановна, – твоя неделя.

– Живом-то муже! – передразнила Тюрину Клавдия Афанасьевна. – Живом! Он оживет-то, когда помирать будет. Песок из него посыплется, вот он и явится сюда у дочерей и внуков на комбикорм выпрашивать...

– Ну что ты говоришь... ну зачем... при девочках-то, – Настасья Степановна показала на Соню с Надей, глядевших сейчас на Суханову злыми зверьками.

– А пусть слушают! Для их же пользы, – разошлась Клавдия Афанасьевна. – Ты вот признайся, Насть, честно: Лешка бил тебя?

– Нет, – сказала Настасья Степановна тихо, – не бил. Собирался бить, и не раз, да у него не выходило. Пальцы ли в кулак соберет, палку ли схватит, а и у меня в руке окажется утюг или что железное. Спину я ему не показывала, а глаз он моих боялся. Встретится с ними – и пальцы у него разжимаются... Так он мне и говорил: «Глаза твои всю силу мою обламывают. Откуда, говорит, твердость-то в них?..»

– Ну, все равно, – сказала Клавдия Афанасьевна. – Ведь знаешь, что он не вернется. Что вам жить-то теперь без подпоры? А этот человек, – понимаешь, про кого я говорю, – основательный, сберкнижка с одними приходами, огород прекрасно содержит – огурцы собирает вторым после Чистяковых. А у кого ягода боскопская лучше всех? Он и девочкам чужим не будет... Я ведь не от себя говорю... Вот бы сосватать-то вас! А, Насть?

– Хватит, тетя Клаша, – сказала Вера сурово.

Клавдия Афанасьевна на мгновение задержала на Вере взгляд, как бы оценивая степень Вериной серьезности, и, все поняв, заулыбалась от души:

– Да шучу, шучу я... Не буду больше, коли не хотите... Что ж мы закисли за столом, а? Насть, тащи еще грибы, если остались, и огурцов малосольных...

58

Комментарии(й) 0

Вы будете Первым
© 2012-2018 Электронная библиотека booklot.org